Рассказ участника штурма.
- logo
- ebay-копипастер
- Сообщения: 5836
- Зарегистрирован: 07-09-2004 05:00:00
- Откуда: НН
- Благодарил (а): 1414 раз
- Поблагодарили: 1309 раз
Рассказ участника штурма.
У стен Кенигсберга
Вот еще одна интересная публикация, посвященная 60-летию Победы. Это воспоминание Иосифа Бака, который воевал, был ранен и чудом спасся от смерти. Он живет в Дюссельдорфе, и мы с ним знакомы, что очень и очень приятно. Человек он замечательный. Когда он приходит в редакцию, становится веселей и светлей. Несмотря на свои 80 с лишним лет и на то, что он немало пережил, Иосиф молод, бодр и полон интересных идей. С праздником, Иосиф!
Мудрые советы лейтенанта Юфы
Вот уже три месяца я на фронте. Для пехотного командира это большой срок. Позади две битвы за пограничный городок Наумиесис и Тильзит. Ох, как не хотели пускать нас фашисты на территорию Германии! Сопротивлялись страшно. Цеплялись за каждую улицу, за каждый дом.
С благодарностью вспоминаю свой первый день на фронте. Несколько безусых лейтенантов – выпускников пехотного училища, прибыли к командиру полка. В приемной хозяйничал адъютант командира, лейтенант Юфа. Нас несколько человек, но он подошел ко мне. Смуглый, черноволосый, лет 40. Но мне он показался очень пожилым.
– В училище вам преподавали фронтовики или офицеры, что пороху не нюхали? – спросил он.
– Нет, на фронте никто из них не был, училище находилось в глубоком тылу, – отвечаю.
– Значит, ничему вас не научили, потому и гибнут новички как мухи.
И он, обращаясь ко мне, но так, чтобы слышали все, начал беседу бывалого солдата с необстрелянными неумехами.
– Современный бой требует знаний и опыта, командир да и солдат должны разбираться в местности. Его ухо обязано чутко распознавать звуки, издаваемые снарядами в полете и при разрыве. Надо уметь заранее определить место, куда снаряд упадет, знать, на какое расстояние разлетаются осколки и как от них укрыться. Тяжелые не очень опасны. Но осколки мелких калибров разлетаются над самой землей и от них надо прятаться за любой столб, забор или дерево. А от мины вообще можно убежать.
– А еще земля ваша защитница, – продолжал лейтенант, – бугор, рытвина, ухаб, горка – все это ваши укрытия.
Долго еще беседовал с нами о фронтовых премудростях бывалый солдат – лейтенант Юфа, и от него мы больше узнали о фронте, чем за год учебы в училище. И много раз во фронтовой обстановке я с благодарностью вспоминал его мудрые советы.
Город пылал, как гигантский костер
Наконец, подошли к самому Кенигсбергу . Здесь нам дали пополнение из штрафников-уголовников. Остановились на окраине захудалого городка, в котором было растащено все, кроме стен. Взводу отвели просторный дом. От него стали рыть сначала ход сообщения, а потом и окопы. Противник стоял метрах в 600 – 700 от нас. Работали ночью, не обращая внимания на свист пуль.
Самолеты союзников, а может, и наши, кто их разберет в темноте, каждую ночь висели над городом. Десятки, даже сотни бомбардировщиков, сбросив бомбы, возвращались обратно.
Рев моторов, грохот взрывов, сполохи пламени превратили город в какой-то ад. Он пылал перед нами, как гигантский костер. Казалось, что в нем нет ни одного здания, не тронутого огнем. Весь горизонт светился красным заревом.
Высоко в небо взлетают осветительные ракеты – серебристые и красные: они лопаются и рассыпаются дождем белых, зеленых и красных звезд, надолго освещая все вокруг. Солдаты, бросив свои лопаты, ложатся на землю. Так фашисты контролируют нейтральную полосу.
И вот вырыты окопы «полного профиля». Теперь самое время поинтересоваться обороной противника. В тылу дивизии саперы соорудили земляной макет форта «Шарлоттенбург» – точную копию того, что располагался перед окопами нашего батальона. Это было грандиозное сооружение. Так командование решило подготовить офицеров дивизии к штурму столь мощных укреплений.
Оказывается, перед нами был приземистый холм, поросший лесом. Стены из кирпичной кладки 2-метровой толщины. Перекрытия усилены метровым слоем бетона и покрыты земляной «подушкой» толщиной 4-5 метров. Он окружен высоким земляным валом и глубоким рвом.
Печальные мысли перед атакой
Как-то заглянул к нам мой добрый наставник – лейтенант Юфа. Он проверил, как мы укрепились, и дал мне карту обороны противника, предупредив, чтобы никому не показывал, ибо взводному командиру такая карта не положена. А зря, по ней можно наметить более безопасный путь наступления.
Смотрел на замысловатые условные знаки. Ступенчатой вязью помечены траншеи, опорные пункты, противотанковые рвы, кружками – дзоты, четырехугольниками – доты, щетинистыми овалами – крепостные форты. Я насчитал 15 таких фортов, которые окружали город. А кроме того, карта была буквально испещрена синими значками, которыми обозначались пулеметы, минометы, артиллерийские батареи. Она отражала насыщенную многочисленными огневыми средствами оборону. Ничего не скажешь, отлично потрудились самолеты аэрофотосъемки, да и разведчики поработали здорово.
С такими укреплениями армия еще не встречалась. Офицеры – участники финской войны, сравнивали их с линией Маннергейма. Они вспоминали, сколько полегло там солдат, в той небольшой войне с крошечной Финляндией.
Да, нам предстоял тяжелый штурм. А нужен ли он? Город был со всех сторон окружен армиями 3-го Белорусского фронта. С моря его блокировал Балтийский флот. Было совершенно ясно, что война идет к концу. Наши войска стремительно продвигались к Берлину. С запада наступали армии союзников. Авиация продолжала непрерывные бомбардировки . Город превратился в гигантский костер. Сколько он мог продержаться в такой обстановке, отрезанный от снабжения боеприпасами и продовольствием?
Замполит батальона рассказал нам, что гаулейтер Кенигсберга Вагнер обратился по радио к солдатам переднего края и при помощи мощных усилителей заявил: «Русские солдаты, опираясь на слабые сухопутные укрепления Севастополя, защищали город 250 дней. Солдаты фюрера обязаны столько же продержаться на мощных укреплениях Кенигсберга ».
В минуты затишья наши пропагандисты ответили на немецком языке: «Защищали мы Севастополь 250 дней, а освободили за четыре».
На нас это сообщение замполита произвело удручающее впечатление. Разве непонятно, почему гитлеровцы не штурмовали Севастополь? Они не хотели бессмысленных жертв. Ясно, что окруженный город без боеприпасов и продовольствия рано или поздно будет оставлен русскими войсками. Так оно и произошло. Зато немецкое командование сохранило жизни тысяч солдат.
Похоже, что Кенигсберг тоже собирались освободить за четыре дня. Большую кровавую баню готовили нам генералы, чтобы получить новые ордена и звания. А солдат – что их жалеть! В стране народу много. Вот с такими грустными мыслями мы ждали наступления.
Пляска жизни и смерти
Господи, как не хотелось умирать! Через несколько дней возьмем Кенигсберг , и для нас война будет кончена. Смотрю на своих солдат, кто из нас уцелеет? Для кого из нас это последние дни на белом свете? Тут все будет решать «господин случай».
Решающий день наступил. 6 апреля 1945 года. Утро. Сердце учащенно бьется. Настроение подавленное и тревожное. Какой-то трепет проносится по окопам. Тысячи глаз, тысячи орудий и пулеметов уставились на Кенигсберг . Все готово к бою. Но пока тишина, лишь слышится с немецкой стороны мокрый стук насосов. Фашисты откачивают воду из траншей.
Девять часов утра. Вдруг воздух взрывается тысячами залпов орудий. Ревут моторы танков и самоходных орудий. Раздается громогласное «Ура!.. Ура!.. Вперед!..» Так начался штурм Кенигсберга .
Заговорили форты, доты и дзоты противника. Раскаты орудийного грома превратились в сплошной грохот. Впереди разорвался снаряд – недолет. Потом взрыв сзади. Вилка! Следующий накроет нас. Скомандовал: «Бегом вправо!» Взрыв! Так и есть! Вовремя убежали!
Танки ушли вперед, оставив нас без прикрытия. Но тут подошла самоходка, и мы пристроились за ней. Она открыла мощный огонь, дав нам возможность перебежать до другого укрытия. Хотелось скрыться, исчезнуть, но я подгонял солдат, пока артиллеристы лупили по амбразурам форта и дотов. И мы снова поднялись в этом аду, чтобы через несколько секунд снова рухнуть перед каким-нибудь холмиком. Десятки, сотни солдат падали, чтобы никогда не встать. Услышал мат командира роты. Вперед! Я орал на солдат, но их осталось совсем немного. Во рту было сухо, голова чугунная, и все же мы двигались мимо корчащихся в предсмертной муке или уже мертвых солдат. Я не знал, сколько длилась эта пляска смерти и жизни, мы потеряли представление о времени. Но если был еще жив, значит, эти минуты и часы мои, может, последние.
Ползли с яростью, с бешеной злобой. Ведь нас убивали. Что-то увлекало вперед помимо нашей воли. Увидел солдата, которого разорвало на части, от другого остались только ноги и нижняя часть туловища. Но нам, бесчувственным полумертвецам, некогда было обращать на это внимание. Мы сами шли убивать, чтобы не оказаться на том свете.
Вдруг что-то ударило меня в ногу. Боли не почувствовал, но понял, что ранен. Крикнул, чтобы передали командиру роты, и сполз в воронку. Достал индивидуальный пакет и перевязал рану. Похоже, что кость не была задета. Думал: только бы не потерять сознание, иначе в медсанбате дадут наркоз и запросто отхватят ногу – и все дела. Раненых десятки, если не сотни, стоит ли возиться с какой-то ногой.
Не знаю, сколько пролежал я в воронке. Бой удалялся, выстрелов стало меньше. На краю воронки остановилась упряжка собак, запряженная в низкую тележку. Пришли это за мной, умницы какие. Подполз, перевалился на тележку, тут санитарка появилась, спросила, нужна ли перевязка? Я только махнул рукой, и потащили меня собачки прямой дорогой в медсанбат. Там санитары перенесли на нары, едва нашли свободное место. Все было забито ранеными. Подскочила медсестра со шприцем.
– Что за укол? – спрашиваю с опасением.
– Против столбняка, – отвечает, – наркоз на операционном столе дают, соображать надо.
Видно, знает, чего боятся раненые в ногу.
Были люди – стали штуки
Прошло дня три. Кенигсберг был взят. Неподалеку от госпиталя пленные вырыли братскую могилу, на краю ее обычно складывали убитых. Боевые соратники приходили прощаться с товарищами по оружию.
– Подтащи меня к убитым, попрощаться надо с товарищами, – обратился я к санитару и дал ему две пачки папирос.
Смотрел на ровные ряды покойников. Спросил похоронщика:
– Сколько их тут?
– Почитай штук 300 будет.
Вот так, были люди, а стали штуками. Подсчитал: фронт состоял из 24 пехотных дивизий, не считая артиллерийских, танковых, минометных, авиационных, а также связистов и саперов. Выходит, только пехотинцев погибло более семи тысяч. А сколько еще умрет в госпиталях, сколько искалеченных и изуродованных!
Вдруг мне показалось, что кто-то на меня смотрит. Оглянулся, боже мой, с полузакрытыми глазами лежал лейтенант Юфа. С трудом наклонился, провел ладонью по его лицу и закрыл веки. Достал из его брючного кармана пистончик, развернул открытку и прочел: «Дорогие мои, любимые! Когда вы получите это письмо, меня уже не будет в живых…» Влага заволокла глаза, почувствовал, как по щекам потекли слезы. Всего-то 2-3 дня до конца войны не дожил добрый еврей Юфа. Судьба-злодейка оборвала жизнь замечательного человека.
А через 3-4 месяца встретил приятеля, командира взвода соседней роты Ефима Рожанского.
– Фима! Живой! – бросился его обнимать.
– Жив-то жив, но лучше бы и не жить! – и он постучал деревянной палкой о кожаный протез.
Много убитых, искалеченных и изуродованных я видел. Но только светлый образ лейтенанта Юфы постоянно возникает передо мной, а в ушах часто раздается деревянный стук палки о протез.
Да, тысячу раз был прав Виктор Астафьев: «Мы победили мясом».
Иосиф Бак
http://www.rg-rb.de/2005/18/r_7.shtml
Вот еще одна интересная публикация, посвященная 60-летию Победы. Это воспоминание Иосифа Бака, который воевал, был ранен и чудом спасся от смерти. Он живет в Дюссельдорфе, и мы с ним знакомы, что очень и очень приятно. Человек он замечательный. Когда он приходит в редакцию, становится веселей и светлей. Несмотря на свои 80 с лишним лет и на то, что он немало пережил, Иосиф молод, бодр и полон интересных идей. С праздником, Иосиф!
Мудрые советы лейтенанта Юфы
Вот уже три месяца я на фронте. Для пехотного командира это большой срок. Позади две битвы за пограничный городок Наумиесис и Тильзит. Ох, как не хотели пускать нас фашисты на территорию Германии! Сопротивлялись страшно. Цеплялись за каждую улицу, за каждый дом.
С благодарностью вспоминаю свой первый день на фронте. Несколько безусых лейтенантов – выпускников пехотного училища, прибыли к командиру полка. В приемной хозяйничал адъютант командира, лейтенант Юфа. Нас несколько человек, но он подошел ко мне. Смуглый, черноволосый, лет 40. Но мне он показался очень пожилым.
– В училище вам преподавали фронтовики или офицеры, что пороху не нюхали? – спросил он.
– Нет, на фронте никто из них не был, училище находилось в глубоком тылу, – отвечаю.
– Значит, ничему вас не научили, потому и гибнут новички как мухи.
И он, обращаясь ко мне, но так, чтобы слышали все, начал беседу бывалого солдата с необстрелянными неумехами.
– Современный бой требует знаний и опыта, командир да и солдат должны разбираться в местности. Его ухо обязано чутко распознавать звуки, издаваемые снарядами в полете и при разрыве. Надо уметь заранее определить место, куда снаряд упадет, знать, на какое расстояние разлетаются осколки и как от них укрыться. Тяжелые не очень опасны. Но осколки мелких калибров разлетаются над самой землей и от них надо прятаться за любой столб, забор или дерево. А от мины вообще можно убежать.
– А еще земля ваша защитница, – продолжал лейтенант, – бугор, рытвина, ухаб, горка – все это ваши укрытия.
Долго еще беседовал с нами о фронтовых премудростях бывалый солдат – лейтенант Юфа, и от него мы больше узнали о фронте, чем за год учебы в училище. И много раз во фронтовой обстановке я с благодарностью вспоминал его мудрые советы.
Город пылал, как гигантский костер
Наконец, подошли к самому Кенигсбергу . Здесь нам дали пополнение из штрафников-уголовников. Остановились на окраине захудалого городка, в котором было растащено все, кроме стен. Взводу отвели просторный дом. От него стали рыть сначала ход сообщения, а потом и окопы. Противник стоял метрах в 600 – 700 от нас. Работали ночью, не обращая внимания на свист пуль.
Самолеты союзников, а может, и наши, кто их разберет в темноте, каждую ночь висели над городом. Десятки, даже сотни бомбардировщиков, сбросив бомбы, возвращались обратно.
Рев моторов, грохот взрывов, сполохи пламени превратили город в какой-то ад. Он пылал перед нами, как гигантский костер. Казалось, что в нем нет ни одного здания, не тронутого огнем. Весь горизонт светился красным заревом.
Высоко в небо взлетают осветительные ракеты – серебристые и красные: они лопаются и рассыпаются дождем белых, зеленых и красных звезд, надолго освещая все вокруг. Солдаты, бросив свои лопаты, ложатся на землю. Так фашисты контролируют нейтральную полосу.
И вот вырыты окопы «полного профиля». Теперь самое время поинтересоваться обороной противника. В тылу дивизии саперы соорудили земляной макет форта «Шарлоттенбург» – точную копию того, что располагался перед окопами нашего батальона. Это было грандиозное сооружение. Так командование решило подготовить офицеров дивизии к штурму столь мощных укреплений.
Оказывается, перед нами был приземистый холм, поросший лесом. Стены из кирпичной кладки 2-метровой толщины. Перекрытия усилены метровым слоем бетона и покрыты земляной «подушкой» толщиной 4-5 метров. Он окружен высоким земляным валом и глубоким рвом.
Печальные мысли перед атакой
Как-то заглянул к нам мой добрый наставник – лейтенант Юфа. Он проверил, как мы укрепились, и дал мне карту обороны противника, предупредив, чтобы никому не показывал, ибо взводному командиру такая карта не положена. А зря, по ней можно наметить более безопасный путь наступления.
Смотрел на замысловатые условные знаки. Ступенчатой вязью помечены траншеи, опорные пункты, противотанковые рвы, кружками – дзоты, четырехугольниками – доты, щетинистыми овалами – крепостные форты. Я насчитал 15 таких фортов, которые окружали город. А кроме того, карта была буквально испещрена синими значками, которыми обозначались пулеметы, минометы, артиллерийские батареи. Она отражала насыщенную многочисленными огневыми средствами оборону. Ничего не скажешь, отлично потрудились самолеты аэрофотосъемки, да и разведчики поработали здорово.
С такими укреплениями армия еще не встречалась. Офицеры – участники финской войны, сравнивали их с линией Маннергейма. Они вспоминали, сколько полегло там солдат, в той небольшой войне с крошечной Финляндией.
Да, нам предстоял тяжелый штурм. А нужен ли он? Город был со всех сторон окружен армиями 3-го Белорусского фронта. С моря его блокировал Балтийский флот. Было совершенно ясно, что война идет к концу. Наши войска стремительно продвигались к Берлину. С запада наступали армии союзников. Авиация продолжала непрерывные бомбардировки . Город превратился в гигантский костер. Сколько он мог продержаться в такой обстановке, отрезанный от снабжения боеприпасами и продовольствием?
Замполит батальона рассказал нам, что гаулейтер Кенигсберга Вагнер обратился по радио к солдатам переднего края и при помощи мощных усилителей заявил: «Русские солдаты, опираясь на слабые сухопутные укрепления Севастополя, защищали город 250 дней. Солдаты фюрера обязаны столько же продержаться на мощных укреплениях Кенигсберга ».
В минуты затишья наши пропагандисты ответили на немецком языке: «Защищали мы Севастополь 250 дней, а освободили за четыре».
На нас это сообщение замполита произвело удручающее впечатление. Разве непонятно, почему гитлеровцы не штурмовали Севастополь? Они не хотели бессмысленных жертв. Ясно, что окруженный город без боеприпасов и продовольствия рано или поздно будет оставлен русскими войсками. Так оно и произошло. Зато немецкое командование сохранило жизни тысяч солдат.
Похоже, что Кенигсберг тоже собирались освободить за четыре дня. Большую кровавую баню готовили нам генералы, чтобы получить новые ордена и звания. А солдат – что их жалеть! В стране народу много. Вот с такими грустными мыслями мы ждали наступления.
Пляска жизни и смерти
Господи, как не хотелось умирать! Через несколько дней возьмем Кенигсберг , и для нас война будет кончена. Смотрю на своих солдат, кто из нас уцелеет? Для кого из нас это последние дни на белом свете? Тут все будет решать «господин случай».
Решающий день наступил. 6 апреля 1945 года. Утро. Сердце учащенно бьется. Настроение подавленное и тревожное. Какой-то трепет проносится по окопам. Тысячи глаз, тысячи орудий и пулеметов уставились на Кенигсберг . Все готово к бою. Но пока тишина, лишь слышится с немецкой стороны мокрый стук насосов. Фашисты откачивают воду из траншей.
Девять часов утра. Вдруг воздух взрывается тысячами залпов орудий. Ревут моторы танков и самоходных орудий. Раздается громогласное «Ура!.. Ура!.. Вперед!..» Так начался штурм Кенигсберга .
Заговорили форты, доты и дзоты противника. Раскаты орудийного грома превратились в сплошной грохот. Впереди разорвался снаряд – недолет. Потом взрыв сзади. Вилка! Следующий накроет нас. Скомандовал: «Бегом вправо!» Взрыв! Так и есть! Вовремя убежали!
Танки ушли вперед, оставив нас без прикрытия. Но тут подошла самоходка, и мы пристроились за ней. Она открыла мощный огонь, дав нам возможность перебежать до другого укрытия. Хотелось скрыться, исчезнуть, но я подгонял солдат, пока артиллеристы лупили по амбразурам форта и дотов. И мы снова поднялись в этом аду, чтобы через несколько секунд снова рухнуть перед каким-нибудь холмиком. Десятки, сотни солдат падали, чтобы никогда не встать. Услышал мат командира роты. Вперед! Я орал на солдат, но их осталось совсем немного. Во рту было сухо, голова чугунная, и все же мы двигались мимо корчащихся в предсмертной муке или уже мертвых солдат. Я не знал, сколько длилась эта пляска смерти и жизни, мы потеряли представление о времени. Но если был еще жив, значит, эти минуты и часы мои, может, последние.
Ползли с яростью, с бешеной злобой. Ведь нас убивали. Что-то увлекало вперед помимо нашей воли. Увидел солдата, которого разорвало на части, от другого остались только ноги и нижняя часть туловища. Но нам, бесчувственным полумертвецам, некогда было обращать на это внимание. Мы сами шли убивать, чтобы не оказаться на том свете.
Вдруг что-то ударило меня в ногу. Боли не почувствовал, но понял, что ранен. Крикнул, чтобы передали командиру роты, и сполз в воронку. Достал индивидуальный пакет и перевязал рану. Похоже, что кость не была задета. Думал: только бы не потерять сознание, иначе в медсанбате дадут наркоз и запросто отхватят ногу – и все дела. Раненых десятки, если не сотни, стоит ли возиться с какой-то ногой.
Не знаю, сколько пролежал я в воронке. Бой удалялся, выстрелов стало меньше. На краю воронки остановилась упряжка собак, запряженная в низкую тележку. Пришли это за мной, умницы какие. Подполз, перевалился на тележку, тут санитарка появилась, спросила, нужна ли перевязка? Я только махнул рукой, и потащили меня собачки прямой дорогой в медсанбат. Там санитары перенесли на нары, едва нашли свободное место. Все было забито ранеными. Подскочила медсестра со шприцем.
– Что за укол? – спрашиваю с опасением.
– Против столбняка, – отвечает, – наркоз на операционном столе дают, соображать надо.
Видно, знает, чего боятся раненые в ногу.
Были люди – стали штуки
Прошло дня три. Кенигсберг был взят. Неподалеку от госпиталя пленные вырыли братскую могилу, на краю ее обычно складывали убитых. Боевые соратники приходили прощаться с товарищами по оружию.
– Подтащи меня к убитым, попрощаться надо с товарищами, – обратился я к санитару и дал ему две пачки папирос.
Смотрел на ровные ряды покойников. Спросил похоронщика:
– Сколько их тут?
– Почитай штук 300 будет.
Вот так, были люди, а стали штуками. Подсчитал: фронт состоял из 24 пехотных дивизий, не считая артиллерийских, танковых, минометных, авиационных, а также связистов и саперов. Выходит, только пехотинцев погибло более семи тысяч. А сколько еще умрет в госпиталях, сколько искалеченных и изуродованных!
Вдруг мне показалось, что кто-то на меня смотрит. Оглянулся, боже мой, с полузакрытыми глазами лежал лейтенант Юфа. С трудом наклонился, провел ладонью по его лицу и закрыл веки. Достал из его брючного кармана пистончик, развернул открытку и прочел: «Дорогие мои, любимые! Когда вы получите это письмо, меня уже не будет в живых…» Влага заволокла глаза, почувствовал, как по щекам потекли слезы. Всего-то 2-3 дня до конца войны не дожил добрый еврей Юфа. Судьба-злодейка оборвала жизнь замечательного человека.
А через 3-4 месяца встретил приятеля, командира взвода соседней роты Ефима Рожанского.
– Фима! Живой! – бросился его обнимать.
– Жив-то жив, но лучше бы и не жить! – и он постучал деревянной палкой о кожаный протез.
Много убитых, искалеченных и изуродованных я видел. Но только светлый образ лейтенанта Юфы постоянно возникает передо мной, а в ушах часто раздается деревянный стук палки о протез.
Да, тысячу раз был прав Виктор Астафьев: «Мы победили мясом».
Иосиф Бак
http://www.rg-rb.de/2005/18/r_7.shtml
- Сидор Матрасов
- Исследователь
- Сообщения: 515
- Зарегистрирован: 25-02-2005 12:15:16
- Откуда: Родом из Трагхайма
- Благодарил (а): 150 раз
- Поблагодарили: 410 раз
Некоторые замечания.
"Для пехотного командира это большой срок" термин "пехотный командир" больше употребляется на Западе, в т.ч. и Германии.
"Здесь нам дали пополнение из штрафников-уголовников." Уже к 1944 году основной контингент штрафных рот составляли военнослужащие, надобность к призыву уголовников уже отпала.
"В тылу дивизии саперы соорудили земляной макет форта «Шарлоттенбург» –..." ну про макет города только глухой не слышал, а макет форта(!), да земляной(!!!) уж не в натуральную ли величину? Сумневаюсь я... Уж совсем по-суворовски (читал в детской лит-ре байки, как Суворов перед каждым штурмом крепости делал ее точный макет (в советское время это проходило...)
"Танки ушли вперед, оставив нас без прикрытия..." Кто кого в городе прикрывает?!
"Оказывается, перед нами был приземистый холм, поросший лесом..." Да после войны там "лес" вырос... Форт - открытая огневая позиция - какой нафиг лес?!
Остальное потом - шеф считает, что нужно иногда работать....
"Для пехотного командира это большой срок" термин "пехотный командир" больше употребляется на Западе, в т.ч. и Германии.
"Здесь нам дали пополнение из штрафников-уголовников." Уже к 1944 году основной контингент штрафных рот составляли военнослужащие, надобность к призыву уголовников уже отпала.
"В тылу дивизии саперы соорудили земляной макет форта «Шарлоттенбург» –..." ну про макет города только глухой не слышал, а макет форта(!), да земляной(!!!) уж не в натуральную ли величину? Сумневаюсь я... Уж совсем по-суворовски (читал в детской лит-ре байки, как Суворов перед каждым штурмом крепости делал ее точный макет (в советское время это проходило...)
"Танки ушли вперед, оставив нас без прикрытия..." Кто кого в городе прикрывает?!
"Оказывается, перед нами был приземистый холм, поросший лесом..." Да после войны там "лес" вырос... Форт - открытая огневая позиция - какой нафиг лес?!
Остальное потом - шеф считает, что нужно иногда работать....
Начинающий копатель найдет какую-нибудь ржавую фигню и выбросит ее, а опытный сначала назовет ее "артефактом", и только потом выбросит...
Фотоальбом здесь!
Фотоальбом здесь!
- logo
- ebay-копипастер
- Сообщения: 5836
- Зарегистрирован: 07-09-2004 05:00:00
- Откуда: НН
- Благодарил (а): 1414 раз
- Поблагодарили: 1309 раз
Я думаю, что не стоит так категорично.
Штрафные части действительно участвовали в штурме города. По поводу уголовников, думаю ничего удивительного, в то время уголовный кодекс был несколько иной, чем сейчас.
По поводу макетов, так форт "Шарлоттенбург" находился в зоне атаки 216 и 208 дивизий 124 стрелкового корпуса 43 армии Белобородова, и стояла там эта армия больше месяца, поэтому готовились войска серьёзно. Понятно, что боец видит войну из окопа, а уж форт там, точное название, или какое ещё учебное пособие, можно понять ветерана.
По поводу танков, всё верно. В первый день немцы успешно отсекали нашу пехоту, и активно жгли нашу технику. Об этом есть воспоминания, я как-то из таблицы потерь танков данные выставлял, если нужно, могу скан разместить. Танков наших сожгли очень много, особенно в первые два дня. Однако в центр наша техника уже практически не входила до капитуляции, а участвовалва в блокаде немецких укреплений. Это также общеизвестная информация. Опыта набирались, тактику оттачивали, до этого в городах такого масштаба боевых действий не вели. Бреслау - исключение, но его так и не взяли до 9 мая 1945г.
По поводу растительности на фортах. Я видел фото 5 и 4 форта, сделанные в марте. По виду они действительно напоминают холм, покрытый растительностью, а вокруг - всё голо. Правда по поводу деревьев не уверен, но кустов там точно целая шапка была.
Насчёт "пехотного командира", так он в Германии живёт, и статья переводная, по ссылочке в конце статьи сходите.![Very Happy :D](./images/smilies/icon_biggrin.gif)
Штрафные части действительно участвовали в штурме города. По поводу уголовников, думаю ничего удивительного, в то время уголовный кодекс был несколько иной, чем сейчас.
По поводу макетов, так форт "Шарлоттенбург" находился в зоне атаки 216 и 208 дивизий 124 стрелкового корпуса 43 армии Белобородова, и стояла там эта армия больше месяца, поэтому готовились войска серьёзно. Понятно, что боец видит войну из окопа, а уж форт там, точное название, или какое ещё учебное пособие, можно понять ветерана.
По поводу танков, всё верно. В первый день немцы успешно отсекали нашу пехоту, и активно жгли нашу технику. Об этом есть воспоминания, я как-то из таблицы потерь танков данные выставлял, если нужно, могу скан разместить. Танков наших сожгли очень много, особенно в первые два дня. Однако в центр наша техника уже практически не входила до капитуляции, а участвовалва в блокаде немецких укреплений. Это также общеизвестная информация. Опыта набирались, тактику оттачивали, до этого в городах такого масштаба боевых действий не вели. Бреслау - исключение, но его так и не взяли до 9 мая 1945г.
По поводу растительности на фортах. Я видел фото 5 и 4 форта, сделанные в марте. По виду они действительно напоминают холм, покрытый растительностью, а вокруг - всё голо. Правда по поводу деревьев не уверен, но кустов там точно целая шапка была.
Насчёт "пехотного командира", так он в Германии живёт, и статья переводная, по ссылочке в конце статьи сходите.
![Very Happy :D](./images/smilies/icon_biggrin.gif)
- uran238
- физик-ядерщик
- Сообщения: 7046
- Зарегистрирован: 14-03-2005 10:52:54
- Откуда: Калининград
- Благодарил (а): 3353 раза
- Поблагодарили: 481 раз
Прочитал статью. Неточностей много, некторые уже были указаны. Хочу сказать только одно - данный отрывок и рассказ (кто как хочет) носит больше эмоциональной окраски чем фактического материала. Сколько мог знать молодой парнеь наспех подготовленный в училище.....
«Не согласен - критикуй, критикуешь - предлагай, предлагаешь - делай, делаешь - отвечай!» Сергей Павлович Королёв.
- logo
- ebay-копипастер
- Сообщения: 5836
- Зарегистрирован: 07-09-2004 05:00:00
- Откуда: НН
- Благодарил (а): 1414 раз
- Поблагодарили: 1309 раз
Вот ещё отрывок из воспоминаний ветерана, с ресурса "Я прмню".
Конец января 1945 года. Наши войска подошли к южной окраине Кенигсберга. (взят он был большой кровью лишь 10 апреля). Немцы оставили нетронутым винный завод с его запасами выработанной продукции. Они рассчитали правильно : наступавшие хорошо попользовались спиртным и не выдержали контратаки, стали отступать. Батарея подготовленная к залпу, оказалась под угрозой захвата противником. Было приказано:немедленно рамы разрядить, погрузиться в машины и отходить по определенному маршруту.
Меня же, командир бригады приказал отправить на машине с пустыми ящиками в кузове (там же сидели двое солдат) – по другой, параллельной дороге, которая вела на командный пункт и хорошо оттуда просматривалась. Нужно было разведать дорогу.
И вот я на эту дорогу выехал. Она была совершенно пустая, никого не встретил и не обогнал, проехал мимо разбитой установки М-13. Вдруг, вокруг машины, стали рваться немецкие снаряды. Итак, мы – мишень. В этом случае надо бросать машину и спасаться на земле-матушке. Я решил по-другому : продолжать ехать, рассчитывая, что в движущуюся цель попасть будет не так легко. Мы доехали до командного пункта бригады, оттуда все происходящее было хорошо видно. Навстречу бежит командир бригады полковник Коротун. Видит: борта машины побиты осколками, а мы, чудом невредимы. Приказал писать на меня представление к ордену.
21. 22/04/1945.
В Восточной Пруссии был захвачен склад с немецкими реактивными минами –плохой копией наших мин. Их дальность была всего 2, 5 км. Поэтому огневая позиция должна была располагаться вблизи своего переднего края. Так было и у начала узенькой косы, вдававшейся к морю, возле города Пиллау(сейчас -Балтийск).
Имея полное превосходство в силах, забыв осторожность, начальство разрешило установку мин на рамы производить на глазах противника.
Командир батареи Вагин, очень опытный и осторожный, сославшись на плохое самочувствие, поручил производить залп мне-своему помощнику.
После установки мин он уехал вместе с личным составом батареи. Мы, как всегда, вырыли на фланге батареи, метрах в двадцати от крайней рамы, укрытие в форме буквы «Г». На этот раз, очень глубокое - рукой доверху не достанешь. Приближалось начало артподготовки. Поступила команда : «Ввернуть взрыватели!». Выполнили. Через некоторое время вторая команда : «Сорвать колпачки!» . Далее нужна немедленная команда «Залп!», иначе любое попадание чего -нибудь во взрыватель вызовет взрыв страшной силы – ведь на рамах более десяти тонн мин ! Прошло уже 15 минут, а команды нет. Видимо, «кто-то где-то что-то» не успел. А немцы ведут непрерывный арт. огонь по нашей огневой позиции. И взрыв раздался. Ударной волной электриков-сержантов сильно контузило. Мы с офицером-электриком Прохоренко остались невредимы, т. к. находились в отсеке укрытия, расположенном перпендикулярно фронту ударной волны. Наша батарея, оставшись без материальной части, больше залпов не давала.
Так для меня закончилась война.
Конец января 1945 года. Наши войска подошли к южной окраине Кенигсберга. (взят он был большой кровью лишь 10 апреля). Немцы оставили нетронутым винный завод с его запасами выработанной продукции. Они рассчитали правильно : наступавшие хорошо попользовались спиртным и не выдержали контратаки, стали отступать. Батарея подготовленная к залпу, оказалась под угрозой захвата противником. Было приказано:немедленно рамы разрядить, погрузиться в машины и отходить по определенному маршруту.
Меня же, командир бригады приказал отправить на машине с пустыми ящиками в кузове (там же сидели двое солдат) – по другой, параллельной дороге, которая вела на командный пункт и хорошо оттуда просматривалась. Нужно было разведать дорогу.
И вот я на эту дорогу выехал. Она была совершенно пустая, никого не встретил и не обогнал, проехал мимо разбитой установки М-13. Вдруг, вокруг машины, стали рваться немецкие снаряды. Итак, мы – мишень. В этом случае надо бросать машину и спасаться на земле-матушке. Я решил по-другому : продолжать ехать, рассчитывая, что в движущуюся цель попасть будет не так легко. Мы доехали до командного пункта бригады, оттуда все происходящее было хорошо видно. Навстречу бежит командир бригады полковник Коротун. Видит: борта машины побиты осколками, а мы, чудом невредимы. Приказал писать на меня представление к ордену.
21. 22/04/1945.
В Восточной Пруссии был захвачен склад с немецкими реактивными минами –плохой копией наших мин. Их дальность была всего 2, 5 км. Поэтому огневая позиция должна была располагаться вблизи своего переднего края. Так было и у начала узенькой косы, вдававшейся к морю, возле города Пиллау(сейчас -Балтийск).
Имея полное превосходство в силах, забыв осторожность, начальство разрешило установку мин на рамы производить на глазах противника.
Командир батареи Вагин, очень опытный и осторожный, сославшись на плохое самочувствие, поручил производить залп мне-своему помощнику.
После установки мин он уехал вместе с личным составом батареи. Мы, как всегда, вырыли на фланге батареи, метрах в двадцати от крайней рамы, укрытие в форме буквы «Г». На этот раз, очень глубокое - рукой доверху не достанешь. Приближалось начало артподготовки. Поступила команда : «Ввернуть взрыватели!». Выполнили. Через некоторое время вторая команда : «Сорвать колпачки!» . Далее нужна немедленная команда «Залп!», иначе любое попадание чего -нибудь во взрыватель вызовет взрыв страшной силы – ведь на рамах более десяти тонн мин ! Прошло уже 15 минут, а команды нет. Видимо, «кто-то где-то что-то» не успел. А немцы ведут непрерывный арт. огонь по нашей огневой позиции. И взрыв раздался. Ударной волной электриков-сержантов сильно контузило. Мы с офицером-электриком Прохоренко остались невредимы, т. к. находились в отсеке укрытия, расположенном перпендикулярно фронту ударной волны. Наша батарея, оставшись без материальной части, больше залпов не давала.
Так для меня закончилась война.
- logo
- ebay-копипастер
- Сообщения: 5836
- Зарегистрирован: 07-09-2004 05:00:00
- Откуда: НН
- Благодарил (а): 1414 раз
- Поблагодарили: 1309 раз
Вот отрывок из книги участника боёв в Пруссии Ги Саера:
Пиллау. – Данциг. – Последний бой
В Пиллау мы пробыли недели три. Нас признали негодными к воинской службе: все мы получили ранения и находились в полубессознательном состоянии, с трудом улавливая происходящее.
Мы не понимали приказы. Однако никто не собирался отчислить нас из армии. В Пиллау был большой наплыв беженцев, так что те, у кого оставалась пара рук и ног, не сидели без дела.
Отряды первой помощи призвали нас в свои ряды. Туда попали и те, кто получил гораздо более тяжелые ранения. Проблем было столько, что рабочих рук не хватало. Было много раненых солдат, доставленных из-под Кенигсберга и Кранца. Они лежали повсюду, зачастую прямо во дворе. Стояла январская стужа, которая порой и без медицинской помощи могла положить конец их страданиям. В Пиллау направлялись суда. Обратно они уходили битком набитые людьми: большую их часть составляли беженцы, а оставшиеся места занимали раненые.
Их делили на две части. В первую попадали те, кто был ранен настолько тяжело, что везти их куда-то было бесполезно. Их не брали на борт. Для них наступал конец. Те же, кто был еще не совсем безнадежен, попадали в корабли. Если повезет, они доберутся до Германии, а там, как мы считали, уж царит полный покой.
На каждую тысячу эвакуированных приходилось три тысячи вновь прибывших с Восточного фронта. Они пополняли ряды тех, кто нуждался в помощи.
Если бы линия фронта дошла до Пиллау, повторилось бы происшедшее в Мемеле, только в худшем варианте. Здесь людей было намного больше. Они добирались сюда из Гейлигенбейля, Померендорфа, Эльбинга и даже из прусской Голландии. Ходили слухи, что в Пиллау их возьмут на пароход.
Мы беседовали с ранеными и беженцами. Каждый из них потерял по дороге кого-нибудь из близких. Дрожащими голосами они рассказывали нам о том, что мы уже видели в Мемеле. От них мы узнали, что ужасы Мемеля повторяются почти во всех прибрежных городах Пруссии.
Мы едва держались на ногах и с завистью смотрели на толпы людей, которые постепенно уплывут в обещанную им безопасную зону. Несмотря на все усилия, было ясно, что они не получат и десятой доли того, на что рассчитывают. Если бы Бог услышал их молитвы, разверзлись бы небеса и помогли им в горе. Но Бог оставался глух к их страданиям, и лишь заплаканный ребенок, забывшись сном, мог забыть о том, что ему пришлось пережить.
К концу зимы неожиданно наступило похолодание. Температура упала до двадцати градусов ниже нуля. Страдания беженцев усилились, а смертей стало еще больше.
У большого здания, набитого людьми, расположилась целая толпа. Из дома исходил запах пищи, приготовляемой в походных условиях. Те, кто стоял снаружи, притопывали ногами, чтобы не замерзнуть. Топот ног напоминал приглушенный бой барабанов. Больше всего досталось детям: кто-то потерялся, а устав звать маму, рыдал, и никто не мог его остановить. Это были самые маленькие: они не понимали, что происходит. Их лица с застывшими на морозе слезами навсегда запечатлелись в моей памяти. Мы пытались собрать их под крышей, у котлов, чтобы они согрелись. Забрасывали их вопросами, а потом по громкоговорителю начинали поиск.
Несколько поодаль на возвышении, покрытый льдом, стоял большой металлический крест. Он напоминал огромный меч, воткнутый в землю. Крест стал как бы символом горя. У него собирались те, кто верил в Бога. Они молились вместе со священником.
Мороз крепчал. Залив замерз, и теперь суда в Пиллау уже не могли пробиться. Но у этой ситуации была обратная сторона: тысячи и тысячи беженцев пробирались по льду на узкую полоску земли и шли в направлении на Данциг. Советские бомбардировщики бомбили лед, чтобы затруднить передвижение. Под льдинами исчезали грузовики и повозки.
Но ничто не могло остановить беженцев. Они были готовы на все. На этом участке русские добивались все больших успехов. Похоже было, что Кенигсберг сдался.
Постепенно работы становилось меньше. Мы стали планировать эвакуацию всех, в ком не было особой необходимости. От Кенигсберга Пиллау отделяли двенадцать миль. Сокращалась и линия фронта в районе Кранца. Можно было предположить, что вскоре и здесь закипят бои. Теперь мы стали частью того крохотного резерва, который сформировался из остатков уничтоженных и распущенных частей. И все-таки мы должны были воевать по правилам. Никто не знал, где находятся остальные части «Великой Германии», но на наших изорванных гимнастерках по-прежнему виднелись нашивки с названием дивизии, а рядом со мною оставалось немало старых знакомых: лейтенант Воллерс, на правой руке у которого красовалась грязная повязка (он лишился двух пальцев); Пфергам, разочаровавшийся пастор; Шлессер; Линдберг, который смог преодолеть страх, и наш повар, Грандск, давно уже сменивший кастрюли на пулемет.
Был здесь и мой друг Гальс, которого я никогда не забуду, а также и еще восемь человек, кого я не знал по именам. Все вместе мы составляли остатки дивизии «Великая Германия». Не могли нас списать? Вроде нет. Нас поприветствовал офицер. Мы встали по стойке «смирно» и принялись изучать серое лицо капитана, который по-прежнему требовал строгой дисциплины.
Раньше нас раздражали мелочные придирки, необходимость соблюдать дисциплину во всем. Теперь же мы находили в ней даже какую-то радость. Ведь дисциплины требовали только от тех, кто еще был в состоянии воевать. В дальнейший анализ мы не вдавались. И этого нам было достаточно: мы давно привыкли жить сегодняшним днем. Капитан говорил с нами, но, несмотря на официальный тон, мы понимали, что и он несет тот же груз, что и все мы: офицеры, солдаты, мужчины, женщины, дети. Время, когда офицеры покрикивали на нас, осталось в далеком прошлом. Теперь обстоятельства не допускали излишней грубости. Капитан говорил с нами, как говорит мужчина с мужчиной.
Но на нем была форма. А это обязывало его даже в таком тяжелом положении, как наше, сохранять порядок. Он, как и все мы, знал, что наше дело проиграно, но хватался за последнюю соломинку. Капитан сказал, что нам предстоит отступление. Придется пройти по льду до Данцига, в котором остаются подразделения нашей дивизии. Тоном, который вовсе не был безапелляционным, он сообщил, что нам, когда мы доберемся до места назначения, еще предстоит повоевать. Впрочем, отдавая приказы, он не стремился утаить от нас худшее: ведь скрыться от него было невозможно. Сообщив нам дальнейшие планы, капитан отошел к следующему взводу, уже по пути взяв под козырек.
Итак, мы отправились в путь. Порывы ветра поднимали с зеркальной поверхности льда хлопья снега. Вдали плескалось море, а позади слышался шум войны.
Вечером мы добрались до Фрише-Нерунг и до первых бомбоубежищ, которых было почти не видно под сугробами. В довершение всего я поскользнулся и вывихнул ногу. Предстояло идти еще километров шестьдесят. А что делать? Я уже давно знал, что судьба ополчилась против меня. Но здесь страдало и умерло столько людей, что мои переживания были не в счет. Мы продвигались медленно. Укрывались где попало, даже в перевернутой вверх днищем лодке. Мысль об этом пришла в голову не одним нам: здесь уже было несколько беженцев, которые дрожали от холода. Пытаясь заснуть, они стонали.
Пиллау. – Данциг. – Последний бой
В Пиллау мы пробыли недели три. Нас признали негодными к воинской службе: все мы получили ранения и находились в полубессознательном состоянии, с трудом улавливая происходящее.
Мы не понимали приказы. Однако никто не собирался отчислить нас из армии. В Пиллау был большой наплыв беженцев, так что те, у кого оставалась пара рук и ног, не сидели без дела.
Отряды первой помощи призвали нас в свои ряды. Туда попали и те, кто получил гораздо более тяжелые ранения. Проблем было столько, что рабочих рук не хватало. Было много раненых солдат, доставленных из-под Кенигсберга и Кранца. Они лежали повсюду, зачастую прямо во дворе. Стояла январская стужа, которая порой и без медицинской помощи могла положить конец их страданиям. В Пиллау направлялись суда. Обратно они уходили битком набитые людьми: большую их часть составляли беженцы, а оставшиеся места занимали раненые.
Их делили на две части. В первую попадали те, кто был ранен настолько тяжело, что везти их куда-то было бесполезно. Их не брали на борт. Для них наступал конец. Те же, кто был еще не совсем безнадежен, попадали в корабли. Если повезет, они доберутся до Германии, а там, как мы считали, уж царит полный покой.
На каждую тысячу эвакуированных приходилось три тысячи вновь прибывших с Восточного фронта. Они пополняли ряды тех, кто нуждался в помощи.
Если бы линия фронта дошла до Пиллау, повторилось бы происшедшее в Мемеле, только в худшем варианте. Здесь людей было намного больше. Они добирались сюда из Гейлигенбейля, Померендорфа, Эльбинга и даже из прусской Голландии. Ходили слухи, что в Пиллау их возьмут на пароход.
Мы беседовали с ранеными и беженцами. Каждый из них потерял по дороге кого-нибудь из близких. Дрожащими голосами они рассказывали нам о том, что мы уже видели в Мемеле. От них мы узнали, что ужасы Мемеля повторяются почти во всех прибрежных городах Пруссии.
Мы едва держались на ногах и с завистью смотрели на толпы людей, которые постепенно уплывут в обещанную им безопасную зону. Несмотря на все усилия, было ясно, что они не получат и десятой доли того, на что рассчитывают. Если бы Бог услышал их молитвы, разверзлись бы небеса и помогли им в горе. Но Бог оставался глух к их страданиям, и лишь заплаканный ребенок, забывшись сном, мог забыть о том, что ему пришлось пережить.
К концу зимы неожиданно наступило похолодание. Температура упала до двадцати градусов ниже нуля. Страдания беженцев усилились, а смертей стало еще больше.
У большого здания, набитого людьми, расположилась целая толпа. Из дома исходил запах пищи, приготовляемой в походных условиях. Те, кто стоял снаружи, притопывали ногами, чтобы не замерзнуть. Топот ног напоминал приглушенный бой барабанов. Больше всего досталось детям: кто-то потерялся, а устав звать маму, рыдал, и никто не мог его остановить. Это были самые маленькие: они не понимали, что происходит. Их лица с застывшими на морозе слезами навсегда запечатлелись в моей памяти. Мы пытались собрать их под крышей, у котлов, чтобы они согрелись. Забрасывали их вопросами, а потом по громкоговорителю начинали поиск.
Несколько поодаль на возвышении, покрытый льдом, стоял большой металлический крест. Он напоминал огромный меч, воткнутый в землю. Крест стал как бы символом горя. У него собирались те, кто верил в Бога. Они молились вместе со священником.
Мороз крепчал. Залив замерз, и теперь суда в Пиллау уже не могли пробиться. Но у этой ситуации была обратная сторона: тысячи и тысячи беженцев пробирались по льду на узкую полоску земли и шли в направлении на Данциг. Советские бомбардировщики бомбили лед, чтобы затруднить передвижение. Под льдинами исчезали грузовики и повозки.
Но ничто не могло остановить беженцев. Они были готовы на все. На этом участке русские добивались все больших успехов. Похоже было, что Кенигсберг сдался.
Постепенно работы становилось меньше. Мы стали планировать эвакуацию всех, в ком не было особой необходимости. От Кенигсберга Пиллау отделяли двенадцать миль. Сокращалась и линия фронта в районе Кранца. Можно было предположить, что вскоре и здесь закипят бои. Теперь мы стали частью того крохотного резерва, который сформировался из остатков уничтоженных и распущенных частей. И все-таки мы должны были воевать по правилам. Никто не знал, где находятся остальные части «Великой Германии», но на наших изорванных гимнастерках по-прежнему виднелись нашивки с названием дивизии, а рядом со мною оставалось немало старых знакомых: лейтенант Воллерс, на правой руке у которого красовалась грязная повязка (он лишился двух пальцев); Пфергам, разочаровавшийся пастор; Шлессер; Линдберг, который смог преодолеть страх, и наш повар, Грандск, давно уже сменивший кастрюли на пулемет.
Был здесь и мой друг Гальс, которого я никогда не забуду, а также и еще восемь человек, кого я не знал по именам. Все вместе мы составляли остатки дивизии «Великая Германия». Не могли нас списать? Вроде нет. Нас поприветствовал офицер. Мы встали по стойке «смирно» и принялись изучать серое лицо капитана, который по-прежнему требовал строгой дисциплины.
Раньше нас раздражали мелочные придирки, необходимость соблюдать дисциплину во всем. Теперь же мы находили в ней даже какую-то радость. Ведь дисциплины требовали только от тех, кто еще был в состоянии воевать. В дальнейший анализ мы не вдавались. И этого нам было достаточно: мы давно привыкли жить сегодняшним днем. Капитан говорил с нами, но, несмотря на официальный тон, мы понимали, что и он несет тот же груз, что и все мы: офицеры, солдаты, мужчины, женщины, дети. Время, когда офицеры покрикивали на нас, осталось в далеком прошлом. Теперь обстоятельства не допускали излишней грубости. Капитан говорил с нами, как говорит мужчина с мужчиной.
Но на нем была форма. А это обязывало его даже в таком тяжелом положении, как наше, сохранять порядок. Он, как и все мы, знал, что наше дело проиграно, но хватался за последнюю соломинку. Капитан сказал, что нам предстоит отступление. Придется пройти по льду до Данцига, в котором остаются подразделения нашей дивизии. Тоном, который вовсе не был безапелляционным, он сообщил, что нам, когда мы доберемся до места назначения, еще предстоит повоевать. Впрочем, отдавая приказы, он не стремился утаить от нас худшее: ведь скрыться от него было невозможно. Сообщив нам дальнейшие планы, капитан отошел к следующему взводу, уже по пути взяв под козырек.
Итак, мы отправились в путь. Порывы ветра поднимали с зеркальной поверхности льда хлопья снега. Вдали плескалось море, а позади слышался шум войны.
Вечером мы добрались до Фрише-Нерунг и до первых бомбоубежищ, которых было почти не видно под сугробами. В довершение всего я поскользнулся и вывихнул ногу. Предстояло идти еще километров шестьдесят. А что делать? Я уже давно знал, что судьба ополчилась против меня. Но здесь страдало и умерло столько людей, что мои переживания были не в счет. Мы продвигались медленно. Укрывались где попало, даже в перевернутой вверх днищем лодке. Мысль об этом пришла в голову не одним нам: здесь уже было несколько беженцев, которые дрожали от холода. Пытаясь заснуть, они стонали.
- uran238
- физик-ядерщик
- Сообщения: 7046
- Зарегистрирован: 14-03-2005 10:52:54
- Откуда: Калининград
- Благодарил (а): 3353 раза
- Поблагодарили: 481 раз
Несколько поодаль на возвышении, покрытый льдом, стоял большой металлический крест. Он напоминал огромный меч, воткнутый в землю. Крест стал как бы символом горя. У него собирались те, кто верил в Бога. Они молились вместе со священником. - явно этот крест.
«Не согласен - критикуй, критикуешь - предлагай, предлагаешь - делай, делаешь - отвечай!» Сергей Павлович Королёв.
- production
- Санта
- Сообщения: 896
- Зарегистрирован: 13-04-2004 23:00:00
- Откуда: Калининград
- Благодарил (а): 102 раза
- Поблагодарили: 69 раз
- uran238
- физик-ядерщик
- Сообщения: 7046
- Зарегистрирован: 14-03-2005 10:52:54
- Откуда: Калининград
- Благодарил (а): 3353 раза
- Поблагодарили: 481 раз
Да не Олег - длина канала почти 40 км (39 или 38 - не помню точно). И Кениг все равно не витдно - даже с канала напротив заставы - не гвоояр уже о кресте. Тем более он находится у моря а не у залива. Да в принципе то - он мог и пеерепутать все. Не местный ведь
«Не согласен - критикуй, критикуешь - предлагай, предлагаешь - делай, делаешь - отвечай!» Сергей Павлович Королёв.
- logo
- ebay-копипастер
- Сообщения: 5836
- Зарегистрирован: 07-09-2004 05:00:00
- Откуда: НН
- Благодарил (а): 1414 раз
- Поблагодарили: 1309 раз
Вот тут рассказик о штурме Алленштайна нашёл, спешу поделиться. Речь идёт о 2 Белорусском фронте, январь 1945 года.
Военные действия в Пруссии 1945 год.
1945 год. Началось зимнее наступление в Восточную Пруссию. Конный корпус в состав, которого входила 6 Гвардейская кавалерийская дивизия им. Пархоменко, совместно с приданными танковыми частями были брошены в образованную брешь в обороне немцев. Направление удара важный стратегический железнодорожный узел – Алленштайн. Сюда сходятся все железнодорожные пути с юга, востока и запада. Через эту важнейшую железнодорожную артерию, фашисты спешно увозили награбленное имущество, ценности, технику и людей. Необходимо было с ходу разрезать Пруссию на части, лишив и обезвредив сразу всю южную часть Пруссии. Танковые части пошли в обход, по дорогам, - наша дивизия была брошена напрямик, через леса и болота. За 1,5 суток было пройдено около 100 км по непроходимым лесам и топям. Из леса вышли километра за 2 до города. Только начинал брезжить рассвет. Тихо, шагом, наш эскадрон продвигался вперед. Приказ был один, двигаться в конном строю до обнаружения нас противником. Город спал. Видно и боевое охранение немцев, убаюканное тишиной, тоже клевало носом. Метров за 250 мы были только обнаружены противником. Команда 2 – брошены поводья коноводам и в пешем строю, бойцы бросились на вражескую заставу. Смяли быстро. Ворвались в город, в ближайшие улицы. Отовсюду выскакивали немцы, группами оказывали яростное сопротивление. Нашему эскадрону дан приказ захватить улицу, ведущую к железнодорожной станции и установить контроль над товарной станцией. С хода пробились на привокзальную площадь. Обнаружив бомбоубежище – полное гражданскими и военными – быстро очистили его, гражданских - по домам, в форме – в ближайшие подвалы. Впереди посреди площади, сарай из досок, видно была столярная мастерская, за ним виднеются железнодорожные пути. Бросились вперед – и остановились - впереди 3-4 метровый забор из стальной сетки, не перелезть. Шквальный огонь прижал нас к земле. Немцы, из домов расположенных по другую сторону ограды, вели прицельный огонь. Кого-то зацепило, ранило командира. Бойцы быстро отхлынули из простреливаемой зоны, часть за дома, расположенной рядом улицы, часть за здание мастерской. Нас пять человек, приютил окоп – вырытый немцами, посредине площади – между изгородью и мастерской. Быстро расположились и вчетвером приняли бой. Пятым был пулеметчик с «Максимом», но без второго номера и без лент. Фашисты то обстреливали из окон близ расположенных домов, то пытались обойти, то справа, то слева. Отбили одну атаку, другую. Установилась тишина. Пошел мелкий снег. Видимость резко упала. Приходилось то и дело высовываться из окопа, не крадется ли враг. Выстрел снайпера вывел из наших рядов одного бойца. Ранило другого бойца в глаз навылет за ухом. Сделали перевязку и продолжали отбиваться вдвоем. Надо было что-то предпринимать, пулемет стоял наверху и на белом свежем снег давал хороший ориентир для немцев. Открыли яростный огонь, а тем временем пулеметчик быстро выскочил из окопа и с пулеметом бросился за здание мастерской. Ушел благополучно. Ну все теперь спокойнее. Выложили по две имеющиеся у нас гранаты, подготовили другие два автомата, продолжали огрызаться на огонь немцев. Стало темнеть. Незаметно проскочил день. Ни глоточка воды, ни крошки хлеба. Надо выходить к своим. А где они? Где пулеметчик? Ушел за мастерскую и как бы сгинул. Решили - первым уходит раненый Шульга (как сейчас помню его фамилию) затем быстро мы. Поднимаем его, он тихо спокойно прошел расстояние до мастерской и скрылся за ней. За ним быстро мы. Заскакиваю за мастерскую – человек 15 наших бойцов. С ними командир взвода. Хотели доложить, но он махнул рукой - сам все видел. Нашли убежище за стенами мастерской, да не совсем надежное. Человек 5 или 6 было ранено. Что дальше? Надо наладить связь с эскадроном или с полком. Посылали уже связиста, но, не успев проскочить расстояние до ближайших домов, как был убит. Немцы опять зашевелились, начали обходить нас слева. Заняли круговую оборону – послали второго связиста – проскочил!!! Теперь веселей. И правда, минут через 15-20, когда немцы пошли на нас – раздались взрывы, наша артиллерия накрыла немцев, снаряды разрывались от нас метрах в 50. Использовали момент и быстро соединились с эскадроном, он занимал дома в ближайшей улице. Заняли оборону. Обогрелись в помещениях. Каким то чудом прорвался к нам старшина с кухней, с горячими щами. Кушать не хотелось, только пить. Не успели закусить – команда мне – часовым - на углу улицы быстро расчистили канаву от снега, притащили перину и уютно расположились. Снежок продолжал падать. Страшно хотелось спать, глаза сами закрывались – 2 суток без сна. Подталкивали друг друга, натираясь снегом, осилили сон, сдали дежурство. Светало. Где-то на соседней улице послышался скрежет гусениц, идут танки. Наши!? Тревога!!!!! Занимаем дома в противоположных сторонах улицы. Напряжение вырастает. Плохо нет противотанковых гранат. Показывается первый танк, за ним идут 2 самоходки. УРА!!! Наши! Подошли танковые части. Теперь вперед. Быстро дом за домом под прикрытием огня танков и самоходок очищаем улицу, другую, выходим на товарную станцию. На станции заметно движение, она работает. Захватываем диспетчерский пункт, 2-х этажное здание. Пульты управления, лампы, сигнализаторы. Отбираем одного опытного немца в форме железнодорожника, сносно понимающего по-русски. Замигал сигнал, диспетчера вызывала, какая то станция. Командир дает указание открыть путь поездам идущим в Алленштайн и переводить их на запасной путь. Загоняем самоходки в депо, выталкиваем рамы – обзор для обстрела отличный. Танк расположился за углом здания. Послышался гудок – идет состав, как-то удивительно быстро все произошло - несколько выстрелов из орудий и автоматов и охрана поезда тихо пошла в подготовленные для них подвалы в ближайших домах. 12 эшелонов было принято за 1 сутки! Из них один с танками. Фашисты не успели ничего понять, как были изолированы. В самом городе продолжался бой. Эскадроны не давали возможность фашистам прорваться к станции, а это была единственная возможность вырваться из города. Темнело. 11 человек вместе с командиром взвода, 2 самоходки – 1 танк. Отдыхать собрались в помещение диспетчерской на 2 этаже. В дом всего 2 двери, с одной стороны здания и с другой. Не успев отдохнуть, опять как самый молодой очутился на посту с левой стороны здания. Мела поземка. Видимость плохая, а холод пробирает до костей. Принимаю решение – войти в тамбур – здесь потише, да и слышимость лучше. Тихо. Около 2 часов ночи. Вдруг сквозь шум ветра насторожил какой то звук, не то разговор – не то шепот или шаги. Автомат на шею. Затвор на боевой взвод. Тихо! Успокаиваюсь. И вдруг как из-под ног фигура немца! “Хенде Хох!” НЕ остановился! Нажал на гашетку! Осечка. Блеснул нож. Мгновенно автомата с шеи, дулом наношу удар в лоб. Бросаю автомат за стену и как клещами сдавливаю шею фашиста. Падает на землю нож. “Тревога!!!” Слышу топот наверху и в тоже время вижу фигуру второго немца, рву его на себя и его телом припираю дверь, а вниз сбегают бойцы. Бросаю им придушенного фашиста, резко открываю дверь. Второй фашист не удержав равновесия, валится на землю. Быстро скрутил. Увели обоих. В голове вопрос: ”Почему не было выстрела?” Попал стреляный патрон. “Что ж! стой теперь до конца”, сказал взводный, “все равно теперь не уснешь!” Начинало светать. Начинался 3 день боев в Алленштайне. Точнее не бои, а отдельные кучки разбегающихся немцев, чтоб избежать заслуженного возмездия. Подошел 2 эшелон. Сдали ценности, опорные пункты. 11 человек из 2 взводов, 27 человек из эскадрона продолжали путь по направлению к городу Гдыне
Военные действия в Пруссии 1945 год.
1945 год. Началось зимнее наступление в Восточную Пруссию. Конный корпус в состав, которого входила 6 Гвардейская кавалерийская дивизия им. Пархоменко, совместно с приданными танковыми частями были брошены в образованную брешь в обороне немцев. Направление удара важный стратегический железнодорожный узел – Алленштайн. Сюда сходятся все железнодорожные пути с юга, востока и запада. Через эту важнейшую железнодорожную артерию, фашисты спешно увозили награбленное имущество, ценности, технику и людей. Необходимо было с ходу разрезать Пруссию на части, лишив и обезвредив сразу всю южную часть Пруссии. Танковые части пошли в обход, по дорогам, - наша дивизия была брошена напрямик, через леса и болота. За 1,5 суток было пройдено около 100 км по непроходимым лесам и топям. Из леса вышли километра за 2 до города. Только начинал брезжить рассвет. Тихо, шагом, наш эскадрон продвигался вперед. Приказ был один, двигаться в конном строю до обнаружения нас противником. Город спал. Видно и боевое охранение немцев, убаюканное тишиной, тоже клевало носом. Метров за 250 мы были только обнаружены противником. Команда 2 – брошены поводья коноводам и в пешем строю, бойцы бросились на вражескую заставу. Смяли быстро. Ворвались в город, в ближайшие улицы. Отовсюду выскакивали немцы, группами оказывали яростное сопротивление. Нашему эскадрону дан приказ захватить улицу, ведущую к железнодорожной станции и установить контроль над товарной станцией. С хода пробились на привокзальную площадь. Обнаружив бомбоубежище – полное гражданскими и военными – быстро очистили его, гражданских - по домам, в форме – в ближайшие подвалы. Впереди посреди площади, сарай из досок, видно была столярная мастерская, за ним виднеются железнодорожные пути. Бросились вперед – и остановились - впереди 3-4 метровый забор из стальной сетки, не перелезть. Шквальный огонь прижал нас к земле. Немцы, из домов расположенных по другую сторону ограды, вели прицельный огонь. Кого-то зацепило, ранило командира. Бойцы быстро отхлынули из простреливаемой зоны, часть за дома, расположенной рядом улицы, часть за здание мастерской. Нас пять человек, приютил окоп – вырытый немцами, посредине площади – между изгородью и мастерской. Быстро расположились и вчетвером приняли бой. Пятым был пулеметчик с «Максимом», но без второго номера и без лент. Фашисты то обстреливали из окон близ расположенных домов, то пытались обойти, то справа, то слева. Отбили одну атаку, другую. Установилась тишина. Пошел мелкий снег. Видимость резко упала. Приходилось то и дело высовываться из окопа, не крадется ли враг. Выстрел снайпера вывел из наших рядов одного бойца. Ранило другого бойца в глаз навылет за ухом. Сделали перевязку и продолжали отбиваться вдвоем. Надо было что-то предпринимать, пулемет стоял наверху и на белом свежем снег давал хороший ориентир для немцев. Открыли яростный огонь, а тем временем пулеметчик быстро выскочил из окопа и с пулеметом бросился за здание мастерской. Ушел благополучно. Ну все теперь спокойнее. Выложили по две имеющиеся у нас гранаты, подготовили другие два автомата, продолжали огрызаться на огонь немцев. Стало темнеть. Незаметно проскочил день. Ни глоточка воды, ни крошки хлеба. Надо выходить к своим. А где они? Где пулеметчик? Ушел за мастерскую и как бы сгинул. Решили - первым уходит раненый Шульга (как сейчас помню его фамилию) затем быстро мы. Поднимаем его, он тихо спокойно прошел расстояние до мастерской и скрылся за ней. За ним быстро мы. Заскакиваю за мастерскую – человек 15 наших бойцов. С ними командир взвода. Хотели доложить, но он махнул рукой - сам все видел. Нашли убежище за стенами мастерской, да не совсем надежное. Человек 5 или 6 было ранено. Что дальше? Надо наладить связь с эскадроном или с полком. Посылали уже связиста, но, не успев проскочить расстояние до ближайших домов, как был убит. Немцы опять зашевелились, начали обходить нас слева. Заняли круговую оборону – послали второго связиста – проскочил!!! Теперь веселей. И правда, минут через 15-20, когда немцы пошли на нас – раздались взрывы, наша артиллерия накрыла немцев, снаряды разрывались от нас метрах в 50. Использовали момент и быстро соединились с эскадроном, он занимал дома в ближайшей улице. Заняли оборону. Обогрелись в помещениях. Каким то чудом прорвался к нам старшина с кухней, с горячими щами. Кушать не хотелось, только пить. Не успели закусить – команда мне – часовым - на углу улицы быстро расчистили канаву от снега, притащили перину и уютно расположились. Снежок продолжал падать. Страшно хотелось спать, глаза сами закрывались – 2 суток без сна. Подталкивали друг друга, натираясь снегом, осилили сон, сдали дежурство. Светало. Где-то на соседней улице послышался скрежет гусениц, идут танки. Наши!? Тревога!!!!! Занимаем дома в противоположных сторонах улицы. Напряжение вырастает. Плохо нет противотанковых гранат. Показывается первый танк, за ним идут 2 самоходки. УРА!!! Наши! Подошли танковые части. Теперь вперед. Быстро дом за домом под прикрытием огня танков и самоходок очищаем улицу, другую, выходим на товарную станцию. На станции заметно движение, она работает. Захватываем диспетчерский пункт, 2-х этажное здание. Пульты управления, лампы, сигнализаторы. Отбираем одного опытного немца в форме железнодорожника, сносно понимающего по-русски. Замигал сигнал, диспетчера вызывала, какая то станция. Командир дает указание открыть путь поездам идущим в Алленштайн и переводить их на запасной путь. Загоняем самоходки в депо, выталкиваем рамы – обзор для обстрела отличный. Танк расположился за углом здания. Послышался гудок – идет состав, как-то удивительно быстро все произошло - несколько выстрелов из орудий и автоматов и охрана поезда тихо пошла в подготовленные для них подвалы в ближайших домах. 12 эшелонов было принято за 1 сутки! Из них один с танками. Фашисты не успели ничего понять, как были изолированы. В самом городе продолжался бой. Эскадроны не давали возможность фашистам прорваться к станции, а это была единственная возможность вырваться из города. Темнело. 11 человек вместе с командиром взвода, 2 самоходки – 1 танк. Отдыхать собрались в помещение диспетчерской на 2 этаже. В дом всего 2 двери, с одной стороны здания и с другой. Не успев отдохнуть, опять как самый молодой очутился на посту с левой стороны здания. Мела поземка. Видимость плохая, а холод пробирает до костей. Принимаю решение – войти в тамбур – здесь потише, да и слышимость лучше. Тихо. Около 2 часов ночи. Вдруг сквозь шум ветра насторожил какой то звук, не то разговор – не то шепот или шаги. Автомат на шею. Затвор на боевой взвод. Тихо! Успокаиваюсь. И вдруг как из-под ног фигура немца! “Хенде Хох!” НЕ остановился! Нажал на гашетку! Осечка. Блеснул нож. Мгновенно автомата с шеи, дулом наношу удар в лоб. Бросаю автомат за стену и как клещами сдавливаю шею фашиста. Падает на землю нож. “Тревога!!!” Слышу топот наверху и в тоже время вижу фигуру второго немца, рву его на себя и его телом припираю дверь, а вниз сбегают бойцы. Бросаю им придушенного фашиста, резко открываю дверь. Второй фашист не удержав равновесия, валится на землю. Быстро скрутил. Увели обоих. В голове вопрос: ”Почему не было выстрела?” Попал стреляный патрон. “Что ж! стой теперь до конца”, сказал взводный, “все равно теперь не уснешь!” Начинало светать. Начинался 3 день боев в Алленштайне. Точнее не бои, а отдельные кучки разбегающихся немцев, чтоб избежать заслуженного возмездия. Подошел 2 эшелон. Сдали ценности, опорные пункты. 11 человек из 2 взводов, 27 человек из эскадрона продолжали путь по направлению к городу Гдыне
- logo
- ebay-копипастер
- Сообщения: 5836
- Зарегистрирован: 07-09-2004 05:00:00
- Откуда: НН
- Благодарил (а): 1414 раз
- Поблагодарили: 1309 раз
Тут в догонку про кресты нашёл интересную информацию по германской награде - Железный крест 1813. Оказывается, русских награждали ими одних из первых.....
Ещё фамилия супостата понравилась, прям голливуд....
В августе 1813 года близ городка Кульм (ныне в Чехии) возникла опасная для прусско-австрийских войск ситуация. Французы под командованием Вандамма могли разгромить их в пух и прах. Спасти союзников от разгрома поручили Барклаю де Толли. 12-тысячный отряд русских с ходу ввязался в бой с 40-тысячным корпусом Вандамма, пока союзники меняли позиции за спиной русских. Бой был жестоким. Полегли шесть тысяч русских воинов. За ходом сражения наблюдали царь Александр I и прусский король Фридрих-Вильгельм III/ Последний был настолько поражен и восхищен мужеством русских, что тут же на поле боя наградил всех оставшихся в живых (а их было 7131 человек!) Железным крестом - высшей военной наградой Пруссии, только что учрежденной.
Ещё фамилия супостата понравилась, прям голливуд....
![Very Happy :D](./images/smilies/icon_biggrin.gif)
В августе 1813 года близ городка Кульм (ныне в Чехии) возникла опасная для прусско-австрийских войск ситуация. Французы под командованием Вандамма могли разгромить их в пух и прах. Спасти союзников от разгрома поручили Барклаю де Толли. 12-тысячный отряд русских с ходу ввязался в бой с 40-тысячным корпусом Вандамма, пока союзники меняли позиции за спиной русских. Бой был жестоким. Полегли шесть тысяч русских воинов. За ходом сражения наблюдали царь Александр I и прусский король Фридрих-Вильгельм III/ Последний был настолько поражен и восхищен мужеством русских, что тут же на поле боя наградил всех оставшихся в живых (а их было 7131 человек!) Железным крестом - высшей военной наградой Пруссии, только что учрежденной.
- logo
- ebay-копипастер
- Сообщения: 5836
- Зарегистрирован: 07-09-2004 05:00:00
- Откуда: НН
- Благодарил (а): 1414 раз
- Поблагодарили: 1309 раз
Вот воспоминания интересные:
http://militera.lib.ru/memo/russian/poluyan_pm/08.html
Полуян П.М.
Поверженный Кенигсберг
Полк взлетел. При подходе к границе Восточной Пруссии на высоте трехсот метров перед нами стояла сплошная стена облаков. Неман кипел, был покрыт рваными облаками.
Возле нас не было ни одного самолета, стойки плоскостей начали покрываться коркой льда. Ваня кричит мне: «Где мы находимся?» Я ему кричу: «Прошли Неман». Самолет весь дрожит, обороты мотора максимальные. Он мне кричит: «Что будем делать? Продолжать полет или возвращаться?» Я ему отвечаю: «Набирай высоту...» Наш самолет во время пребывания в облачности находился в таком положении, как будто конь стоит на задних ногах. Пролетели минут двадцать, я дотянулся рукой до стойки—она отпотела. Я Ивану об этом доложил. Он мне показывает большой палец. Слева на высоте 600 метров внезапно мы увидели диск солнца. Иван перевел самолет в горизонтальное положение, и мы ушли на посадку. Это был не аэродром, а ограниченная площадка для таких самолетов как ПО-2. Когда летели, то с высоты было хорошо видно, что это не Россия — шоссейные дороги ровные, по обе стороны насажены вековые деревья. Весной и летом деревья распускаются, образуя сплошной маскирующий туннель. Усадьбы ухожены, дома все покрыты черепицей, порядок везде идеальный. Дорожки выложены камнем, и обязательно у немца на огороде стоит насос для пользования водой в своем хозяйстве.
Сделав круг над селением, мы произвели посадку. У Т сидит в кресле солдат с папиросой во рту. Мы к нему подрулили. Я выскочил из кабины и потребовал ракетницу. Возможно, ракеты увидят наши, кто вылетел из Литвы. Действительно, через минут 15 заходит на посадку самолет старшего лейтенанта Коваленко. Нас солдат-стартер предупредил: «Товарищи летчики, кроме вашего аэродрома все вокруг заминировано. Ходить можно только,—указал он,—по этой дорожке».
В Восточной Пруссии весна выпала теплой, снег начал таять. Вокруг площадки, где мы оставили самолеты — мы своим глазам не поверили — куда ни посмотри—из-под снега были видны ботинки, серые шинели, руки, красноармейские шапки. Солдат нам рассказал, что они погибли четыре дня назад. Батальон подорвался на минах, выполняя приказ о наступлении. Не проверили местность и почти все остались лежать в чужой земле. Этот батальон—сказал солдат,—прополз почти половину России по-пластунски, от стен Сталинграда.
Мы направились в дом, где должен разместиться для проживания личный состав полка. Надо сказать, что руководство БАО проявило заботу о нас, везде стояли кровати, заправленные постельными принадлежностями — белые простыни, новые одеяла, подушки. У входа в дом стоит часовой, мало ли что может случиться. Ведь как ни думай, а все же вражеская территория, земля чужая, надо быть бдительным, особенно ночью. Что будет дальше с Восточной Пруссией, мы тогда не знали.
Маршал Советского Союза А. М. Василевский в своей книге «Дело всей жизни» говорит: «Восточная Пруссия имела важное экономическое и стратегическое значения для немецкого верховного командования. Здесь в глубоких подземных убежищах под Ростенбургом вплоть до 1944 года располагалась ставка Гитлера, прозванная самими фашистами «Волчья яма». Овладение Восточной Пруссией—цитаделью германского милитаризма составило важную страницу завершающего этапа войны в Европе».
Вечером пошли в столовую. Официантки говорят, что они нас ждут с утра, поварам пришлось нашими завтраками кормить сотрудников БАО. Вас прибыло только четыре человека, когда будут остальные? Мы говорим, что сегодня не ждите, завтра будет день и будет пища. Поживем — увидим. Так мы прождали свой полк три дня. На четвертый день утром все прибыли, без единого происшествия посадили самолеты. Когда мы ждали своих, прибыла похоронная команда. Минеры разминировали всю территорию, где лежал батальон. Вырыли большую братскую могилу, всех сложили. Перед тем как положить, у каждого взяли какие были документы, могилу засыпали землей, поставили деревянный обелиск, наверху укрепили звездочку. Номер батальона я не помню, а цифру, что захоронено двести пятьдесят четыре человека, я запомнил навсегда. Без записи, до сегодняшнего дня помню.
Когда остальные прилетевшие из Литвы разместились в доме, то нам сообщили, что нас посчитали погибшими. Когда полк подлетал к Неману, увидели впереди стену облаков, все они. повернули обратно и сели на свой аэродром.
Полевой госпиталь, в котором служила Вера, стоял под Кенигсбергом, южнее города километров на семь. Деревня называлась Фридрихсталь. Там был оборудован нашими строительными частями запасной аэродром. Его размеры позволяли принимать все самолеты.
В один из дней я прилетел к Вере, и мы пошли гулять, осматривая окраины Фридрихсталя. До этого наши авиационные соединения подвергли массированной бомбежке Кенигсберг. В городе был большой зоопарк, в результате бомбежки он был частично разрушен, а звери разбежались кто куда. Нам навстречу из леса вышла лама. Она подпустила нас к себе, мы любовались ее красотой. Постояв немного, она развернулась и спокойно, также, как и появилась, ушла в лес. Прошли метров пятьдесят, и перед нами предстала страшная картина. Мертвый казачий эскадрон, человек сто. Лошади были в таких позах, как будто они бежали и внезапно остановились, наткнувшись на невидимую стенку: кто лежит на боку, кто стоит на коленях. Некоторые всадники в седлах. Кто-то лежит рядом со своим конем, кто обнял шею коня. Земля под ними взорвана и залита кровью. Впереди вместе с лошадью лежит генерал—папаха серая, на брюках лампасы. У всех всадников на ремнях автоматы. Такой вид, как будто они спят. Смотреть без содрогания невозможно.
Гитлер не мог примириться с потерей города, объявленного им лучшей немецкой крепостью за всю историю Германии и абсолютно неприступным бастионом немецкого духа. В бессильной ярости приговорил Лаша — коменданта города заочно к смертной казни. Не зря он назывался город-крепость. Я в нем был спустя три дня как наши войска его взяли. Сели мы на аэродроме, он расположен юго-восточнее, у самой границы города. Вся территория аэродрома покрыта толстыми плитами. Ангаров для самолетов мало. Тут же рядом расположены танковые части, городок, где проживали танкисты. Недалеко от аэродрома стоит пивзавод. Кругом коттеджи с садом, цветочными клумбами — живи, не хочу. Мы пошли посмотреть город. От аэродрома в город идет трамвайная линия, рельсы от бомбежки превратились в вареные макароны. На окраине, возле аэродрома, у жилых домов стоит кафельный заводик. Весь разбит, везде кучи цветного кафеля. Часть домов чудом уцелела. Жителей мало. На улицах, где бы мы ни шли, лежит много швейных машинок, и ручных, и ножных, уйма пуховых перин, велосипедов, чемоданов, битый хрусталь, валяется обувь, одежда, стулья, кресла. Много картин, написанных маслом. На них изображены натюрморты, много жанровых сцен. Под ногами лежат альбомы, сотни фотографий. На них видно, как немцы приветствуют своего фюрера, истерично выбросив в приветствии правую руку, многие плачут от умиления. У разбитого двухэтажного дома лежит засыпанный мусором и придавленный упавшей стеной белый рояль. Много валяется мотоциклов, висит на стене большое зеркало, половина разбита. На зеркале торчат остатки позолоченной багетной рамы. Ковры покрыты пухом. На полу валяются серебряные ножи, лопаточки, вилки, стоят серванты старинной работы, внутри рюмки, фужеры, дорогие позолоченные тарелки. Карнизы и шторы оборваны, стекло у серванта прошито пулеметной очередью. На стене сохранились и висят красивые раскидистые рога, служившие хозяевам вешалкой. Этому зрелищу нет ни конца, ни края.
Подходим к центру города, зашли в здание железнодорожного вокзала. Внутри очень красиво. Крыша на вокзале стеклянная. Вверху увидели пробоину от бомбы. Я через тридцать лет был в этом же здании вокзала и обратил внимание на ту дыру, которую видел на третий день после взятия нашими войсками города. Она заделана кровельным железом, стекла, видимо, не нашлось.
Подошли к черному многоэтажному зданию. Наши солдаты говорят, что это было гестапо Восточной Пруссии. Тут же на углу стоит памятник писателю Шиллеру. Фигура выполнена из тонкой бронзы, вся изрешечена пулями, как сито. На голове памятника висит ведро, лица не видать. Мы подумали, может, снять ведро, а потом решили—не мы вешали, не нам снимать. Пошли обратно. Та же картина: разбитые дома, валяется домашний скарб, никто это не убирает. Улицы везде покрыты пухом. У водяных фортов на окраине стоят бойницы, а толщина стен примерно пять метров. Недалеко от аэродрома увидели небольшое озеро, берега одеты в бетон. Стоит огромный бронзовый конь, на нем в доспехах сидит гордый Бисмарк, в руке держит меч и смотрит на восток.
Мы вернулись. Через дней 15 полк перелетел северо-восточнее Кенигсберга в Гранц, к самому берегу Балтийского моря. В Гранце до войны по берегу Балтийского моря располагались дачи для высокопоставленных особ, отдельные коттеджи с цветочными клумбами.
Дома, как игрушечные, сделаны с умом. Как-то проходя мимо одного дома, мы услышали тоскливый душераздирающий вой собаки. Решили посмотреть, что случилось. Дом, откуда доносился вой, был частично разрушен. Поднялись на второй этаж, увидели огромные комнаты с прекрасной мебелью и картинами. В одной из комнат на кровати лежит мертвая старуха, а рядом с ней сидит огромная овчарка.
Приблизиться к старухе нам не давала собака, злобно рыча на нас и оскаливая огромную пасть. Ребята говорят, давай пристрелим ее, но ни у кого не поднялась рука на преданного и верного друга хозяйки.
Видимо, была бомбежка, так как часть потолка была пробита, а через огромную дыру было видно небо. Мы постояли немного, не зная, что нам делать, и вышли из дома. Об увиденном сообщили в комендатуру.
Когда здесь хорошая погода, то видно Швецию. Она видна, как большой темный остров. Первая эскадрилья занимала двухэтажный особняк. Внизу жили летчики и техники, я с командиром эскадрильи в отдельной комнате на втором этаже. Мы часто ходили на берег моря.
Когда штормило, то волнами на берег выбрасывало дамские сумочки, чемоданы, одежду, фуражки офицеров немецкой армии. Здесь можно было видеть то, что было загружено в пароход. Немцы удирали от возмездия в нейтральную Швецию. В этот момент их накрыли и обработали наши ИЛы. А было это тогда, когда наши войска штурмовали и бомбили Кенигсберг.
http://militera.lib.ru/memo/russian/poluyan_pm/08.html
Полуян П.М.
Поверженный Кенигсберг
Полк взлетел. При подходе к границе Восточной Пруссии на высоте трехсот метров перед нами стояла сплошная стена облаков. Неман кипел, был покрыт рваными облаками.
Возле нас не было ни одного самолета, стойки плоскостей начали покрываться коркой льда. Ваня кричит мне: «Где мы находимся?» Я ему кричу: «Прошли Неман». Самолет весь дрожит, обороты мотора максимальные. Он мне кричит: «Что будем делать? Продолжать полет или возвращаться?» Я ему отвечаю: «Набирай высоту...» Наш самолет во время пребывания в облачности находился в таком положении, как будто конь стоит на задних ногах. Пролетели минут двадцать, я дотянулся рукой до стойки—она отпотела. Я Ивану об этом доложил. Он мне показывает большой палец. Слева на высоте 600 метров внезапно мы увидели диск солнца. Иван перевел самолет в горизонтальное положение, и мы ушли на посадку. Это был не аэродром, а ограниченная площадка для таких самолетов как ПО-2. Когда летели, то с высоты было хорошо видно, что это не Россия — шоссейные дороги ровные, по обе стороны насажены вековые деревья. Весной и летом деревья распускаются, образуя сплошной маскирующий туннель. Усадьбы ухожены, дома все покрыты черепицей, порядок везде идеальный. Дорожки выложены камнем, и обязательно у немца на огороде стоит насос для пользования водой в своем хозяйстве.
Сделав круг над селением, мы произвели посадку. У Т сидит в кресле солдат с папиросой во рту. Мы к нему подрулили. Я выскочил из кабины и потребовал ракетницу. Возможно, ракеты увидят наши, кто вылетел из Литвы. Действительно, через минут 15 заходит на посадку самолет старшего лейтенанта Коваленко. Нас солдат-стартер предупредил: «Товарищи летчики, кроме вашего аэродрома все вокруг заминировано. Ходить можно только,—указал он,—по этой дорожке».
В Восточной Пруссии весна выпала теплой, снег начал таять. Вокруг площадки, где мы оставили самолеты — мы своим глазам не поверили — куда ни посмотри—из-под снега были видны ботинки, серые шинели, руки, красноармейские шапки. Солдат нам рассказал, что они погибли четыре дня назад. Батальон подорвался на минах, выполняя приказ о наступлении. Не проверили местность и почти все остались лежать в чужой земле. Этот батальон—сказал солдат,—прополз почти половину России по-пластунски, от стен Сталинграда.
Мы направились в дом, где должен разместиться для проживания личный состав полка. Надо сказать, что руководство БАО проявило заботу о нас, везде стояли кровати, заправленные постельными принадлежностями — белые простыни, новые одеяла, подушки. У входа в дом стоит часовой, мало ли что может случиться. Ведь как ни думай, а все же вражеская территория, земля чужая, надо быть бдительным, особенно ночью. Что будет дальше с Восточной Пруссией, мы тогда не знали.
Маршал Советского Союза А. М. Василевский в своей книге «Дело всей жизни» говорит: «Восточная Пруссия имела важное экономическое и стратегическое значения для немецкого верховного командования. Здесь в глубоких подземных убежищах под Ростенбургом вплоть до 1944 года располагалась ставка Гитлера, прозванная самими фашистами «Волчья яма». Овладение Восточной Пруссией—цитаделью германского милитаризма составило важную страницу завершающего этапа войны в Европе».
Вечером пошли в столовую. Официантки говорят, что они нас ждут с утра, поварам пришлось нашими завтраками кормить сотрудников БАО. Вас прибыло только четыре человека, когда будут остальные? Мы говорим, что сегодня не ждите, завтра будет день и будет пища. Поживем — увидим. Так мы прождали свой полк три дня. На четвертый день утром все прибыли, без единого происшествия посадили самолеты. Когда мы ждали своих, прибыла похоронная команда. Минеры разминировали всю территорию, где лежал батальон. Вырыли большую братскую могилу, всех сложили. Перед тем как положить, у каждого взяли какие были документы, могилу засыпали землей, поставили деревянный обелиск, наверху укрепили звездочку. Номер батальона я не помню, а цифру, что захоронено двести пятьдесят четыре человека, я запомнил навсегда. Без записи, до сегодняшнего дня помню.
Когда остальные прилетевшие из Литвы разместились в доме, то нам сообщили, что нас посчитали погибшими. Когда полк подлетал к Неману, увидели впереди стену облаков, все они. повернули обратно и сели на свой аэродром.
Полевой госпиталь, в котором служила Вера, стоял под Кенигсбергом, южнее города километров на семь. Деревня называлась Фридрихсталь. Там был оборудован нашими строительными частями запасной аэродром. Его размеры позволяли принимать все самолеты.
В один из дней я прилетел к Вере, и мы пошли гулять, осматривая окраины Фридрихсталя. До этого наши авиационные соединения подвергли массированной бомбежке Кенигсберг. В городе был большой зоопарк, в результате бомбежки он был частично разрушен, а звери разбежались кто куда. Нам навстречу из леса вышла лама. Она подпустила нас к себе, мы любовались ее красотой. Постояв немного, она развернулась и спокойно, также, как и появилась, ушла в лес. Прошли метров пятьдесят, и перед нами предстала страшная картина. Мертвый казачий эскадрон, человек сто. Лошади были в таких позах, как будто они бежали и внезапно остановились, наткнувшись на невидимую стенку: кто лежит на боку, кто стоит на коленях. Некоторые всадники в седлах. Кто-то лежит рядом со своим конем, кто обнял шею коня. Земля под ними взорвана и залита кровью. Впереди вместе с лошадью лежит генерал—папаха серая, на брюках лампасы. У всех всадников на ремнях автоматы. Такой вид, как будто они спят. Смотреть без содрогания невозможно.
Гитлер не мог примириться с потерей города, объявленного им лучшей немецкой крепостью за всю историю Германии и абсолютно неприступным бастионом немецкого духа. В бессильной ярости приговорил Лаша — коменданта города заочно к смертной казни. Не зря он назывался город-крепость. Я в нем был спустя три дня как наши войска его взяли. Сели мы на аэродроме, он расположен юго-восточнее, у самой границы города. Вся территория аэродрома покрыта толстыми плитами. Ангаров для самолетов мало. Тут же рядом расположены танковые части, городок, где проживали танкисты. Недалеко от аэродрома стоит пивзавод. Кругом коттеджи с садом, цветочными клумбами — живи, не хочу. Мы пошли посмотреть город. От аэродрома в город идет трамвайная линия, рельсы от бомбежки превратились в вареные макароны. На окраине, возле аэродрома, у жилых домов стоит кафельный заводик. Весь разбит, везде кучи цветного кафеля. Часть домов чудом уцелела. Жителей мало. На улицах, где бы мы ни шли, лежит много швейных машинок, и ручных, и ножных, уйма пуховых перин, велосипедов, чемоданов, битый хрусталь, валяется обувь, одежда, стулья, кресла. Много картин, написанных маслом. На них изображены натюрморты, много жанровых сцен. Под ногами лежат альбомы, сотни фотографий. На них видно, как немцы приветствуют своего фюрера, истерично выбросив в приветствии правую руку, многие плачут от умиления. У разбитого двухэтажного дома лежит засыпанный мусором и придавленный упавшей стеной белый рояль. Много валяется мотоциклов, висит на стене большое зеркало, половина разбита. На зеркале торчат остатки позолоченной багетной рамы. Ковры покрыты пухом. На полу валяются серебряные ножи, лопаточки, вилки, стоят серванты старинной работы, внутри рюмки, фужеры, дорогие позолоченные тарелки. Карнизы и шторы оборваны, стекло у серванта прошито пулеметной очередью. На стене сохранились и висят красивые раскидистые рога, служившие хозяевам вешалкой. Этому зрелищу нет ни конца, ни края.
Подходим к центру города, зашли в здание железнодорожного вокзала. Внутри очень красиво. Крыша на вокзале стеклянная. Вверху увидели пробоину от бомбы. Я через тридцать лет был в этом же здании вокзала и обратил внимание на ту дыру, которую видел на третий день после взятия нашими войсками города. Она заделана кровельным железом, стекла, видимо, не нашлось.
Подошли к черному многоэтажному зданию. Наши солдаты говорят, что это было гестапо Восточной Пруссии. Тут же на углу стоит памятник писателю Шиллеру. Фигура выполнена из тонкой бронзы, вся изрешечена пулями, как сито. На голове памятника висит ведро, лица не видать. Мы подумали, может, снять ведро, а потом решили—не мы вешали, не нам снимать. Пошли обратно. Та же картина: разбитые дома, валяется домашний скарб, никто это не убирает. Улицы везде покрыты пухом. У водяных фортов на окраине стоят бойницы, а толщина стен примерно пять метров. Недалеко от аэродрома увидели небольшое озеро, берега одеты в бетон. Стоит огромный бронзовый конь, на нем в доспехах сидит гордый Бисмарк, в руке держит меч и смотрит на восток.
Мы вернулись. Через дней 15 полк перелетел северо-восточнее Кенигсберга в Гранц, к самому берегу Балтийского моря. В Гранце до войны по берегу Балтийского моря располагались дачи для высокопоставленных особ, отдельные коттеджи с цветочными клумбами.
Дома, как игрушечные, сделаны с умом. Как-то проходя мимо одного дома, мы услышали тоскливый душераздирающий вой собаки. Решили посмотреть, что случилось. Дом, откуда доносился вой, был частично разрушен. Поднялись на второй этаж, увидели огромные комнаты с прекрасной мебелью и картинами. В одной из комнат на кровати лежит мертвая старуха, а рядом с ней сидит огромная овчарка.
Приблизиться к старухе нам не давала собака, злобно рыча на нас и оскаливая огромную пасть. Ребята говорят, давай пристрелим ее, но ни у кого не поднялась рука на преданного и верного друга хозяйки.
Видимо, была бомбежка, так как часть потолка была пробита, а через огромную дыру было видно небо. Мы постояли немного, не зная, что нам делать, и вышли из дома. Об увиденном сообщили в комендатуру.
Когда здесь хорошая погода, то видно Швецию. Она видна, как большой темный остров. Первая эскадрилья занимала двухэтажный особняк. Внизу жили летчики и техники, я с командиром эскадрильи в отдельной комнате на втором этаже. Мы часто ходили на берег моря.
Когда штормило, то волнами на берег выбрасывало дамские сумочки, чемоданы, одежду, фуражки офицеров немецкой армии. Здесь можно было видеть то, что было загружено в пароход. Немцы удирали от возмездия в нейтральную Швецию. В этот момент их накрыли и обработали наши ИЛы. А было это тогда, когда наши войска штурмовали и бомбили Кенигсберг.
- logo
- ebay-копипастер
- Сообщения: 5836
- Зарегистрирован: 07-09-2004 05:00:00
- Откуда: НН
- Благодарил (а): 1414 раз
- Поблагодарили: 1309 раз
Замятин Борис Михайлович
Пулемётчик - ветеран.
Полная версия тут...
http://www.iremember.ru/index.php?optio ... 7&Itemid=2
"Это уже дело было, дело было… на границе с Восточной Пруссией… Командир, нет комсорг батальона, был старший лейтенант Кузьма Невздолин, комсорг батальона, стал Героем Советского Союза: наша дивизия вышла первой на границу с Восточной Пруссией! 184 стрелковая дивизия вышла первой на эту границу, и у нас тогда человек семь, наверно, стало Героями Советского Союза, в том числе - наш кировчанин (на здании рядом с Домом Молодёжи есть мемориальная доска), Костин ему фамилия. Вот он был у нас в дивизии. Он был в дивизии офицер, Героем Советского Союза стал за то, что наша дивизия вышла первой на границу.
Тогда Невздолина отправили на учёбу в Военно-Политическую академию как Героя Советского Союза. А мы с ним были очень хорошо знакомы - я был комсоргом в роте. Когда его стали отправлять на учёбу, он порекомендовал меня назначить комсоргом батальона, исполняющим обязанности комсорга батальона, потому что это офицерская должность была, а я был тогда сержант или старший сержант, может быть… Вот я был комсоргом батальона.
Это уже было под Кенигсбергом, уже в Восточной Пруссии. Как комсорг батальона я был прикомандирован к командиру роты, чтобы знать где там что, политработник всё-таки! Мы с ним шли по траншее, это было в то время, когда немцы решили выйти из Кенигсберга и соединиться с основными своими силами, которые защищали Берлин, задача им была такая поставлена. И вот там, где-то на западе, на юго-западе от Кенигсберга, мы идём по траншее – пулемёт не работает. Под траншеей узкий лаз и гнездо пулемётное, где установлен пулемёт – не работает! Командир роты, старший лейтенант, говорит мне: «Слушай, Замятин, ты же пулемётчик! Сползай туда, посмотри, почему пулемёт-то не работает».
И вот пришлось мне опять вспомнить знания, которые я получил в училище. Пулемёт не работал. Расчёт был, но командир расчёта убит, помощник, который второй номер, ранен. Два солдата сидят, но, что – они ничего не знают в пулемёте. И я разобрал пулемёт, замок заклинило, прочистил его, и пулемёт начал стрелять. И я успешно отражал вот эти атаки за первого номера, за командира отделения, за всех. Они оттуда отступали, они там обречёны были, они были окружены: отсюда и с моря – они на косе были, как там, Куршская коса. И они через этот залив переправлялись и пёрли во что бы то ни стало на соединение. И нас вот здесь и поставили… Не дали мы им прорваться всё-таки, не дали им прорваться…
А командир-то роты всё это видел, и в том, что немцам не удалось прорваться на этом участке, была определённая доля заслуги и моя, что мой пулемёт обеспечивал, так сказать, неприступность этого сектора. И он меня представил к награждению Орденом Славы. Во время этой операции я стрелял и был ранен, он это всё видел. Будучи раненным можно было идти на перевязку в санроту, но я продолжал стрелять: будучи раненным не покинул поле боя и обеспечил выполнение боевой задачи.
Кстати сказать, а медаль «За Отвагу» я получил, когда ходили мы в разведку, когда немца принесли – это первая была моя награда. А вторая – вот Орден Славы, было это уже в Восточной Пруссии…
Вот так вот, и, когда Кенигсберг пал, нас отвели на переформировку. "Ну все были грязные, завшивленные – ой! Жуть, что там было! Потом, приходилось ночевать в этих немецких фольварках, в их траншеях - завшивлены все были. Вдруг, это дело было уже где-то 10-11 апреля, у меня как раз день рождения на следующий день после падения Кенигсберга было (Кенигсберг пал 10-ого) – вот я и помню-то эти даты хорошо, вдруг команда: «На помывку!» Самая весёлая кампания – баня у нас: «На помывку!» Готовьтесь, мол, значит…
Палатка, там бочка стоит, под бочкой дрова топятся. Бочка нагревается, в другой бочке вода холодная. Вот положено тебе столько-то ковшиков горячей воды, столько-то ковшиков холодной: больше-то нигде не дадут. Хорошо, если есть речка где-нибудь, так окунёшься, а так вот – только тем, что дадут. Главное бельё заменят, и что такое? В бане помылись, заменили обмундирование! А на другое утро – всех на станцию. И повезли нас, сначала мы думали, что Берлин брать, а оказалось, что на Дальний Восток".
Пулемётчик - ветеран.
Полная версия тут...
http://www.iremember.ru/index.php?optio ... 7&Itemid=2
"Это уже дело было, дело было… на границе с Восточной Пруссией… Командир, нет комсорг батальона, был старший лейтенант Кузьма Невздолин, комсорг батальона, стал Героем Советского Союза: наша дивизия вышла первой на границу с Восточной Пруссией! 184 стрелковая дивизия вышла первой на эту границу, и у нас тогда человек семь, наверно, стало Героями Советского Союза, в том числе - наш кировчанин (на здании рядом с Домом Молодёжи есть мемориальная доска), Костин ему фамилия. Вот он был у нас в дивизии. Он был в дивизии офицер, Героем Советского Союза стал за то, что наша дивизия вышла первой на границу.
Тогда Невздолина отправили на учёбу в Военно-Политическую академию как Героя Советского Союза. А мы с ним были очень хорошо знакомы - я был комсоргом в роте. Когда его стали отправлять на учёбу, он порекомендовал меня назначить комсоргом батальона, исполняющим обязанности комсорга батальона, потому что это офицерская должность была, а я был тогда сержант или старший сержант, может быть… Вот я был комсоргом батальона.
Это уже было под Кенигсбергом, уже в Восточной Пруссии. Как комсорг батальона я был прикомандирован к командиру роты, чтобы знать где там что, политработник всё-таки! Мы с ним шли по траншее, это было в то время, когда немцы решили выйти из Кенигсберга и соединиться с основными своими силами, которые защищали Берлин, задача им была такая поставлена. И вот там, где-то на западе, на юго-западе от Кенигсберга, мы идём по траншее – пулемёт не работает. Под траншеей узкий лаз и гнездо пулемётное, где установлен пулемёт – не работает! Командир роты, старший лейтенант, говорит мне: «Слушай, Замятин, ты же пулемётчик! Сползай туда, посмотри, почему пулемёт-то не работает».
И вот пришлось мне опять вспомнить знания, которые я получил в училище. Пулемёт не работал. Расчёт был, но командир расчёта убит, помощник, который второй номер, ранен. Два солдата сидят, но, что – они ничего не знают в пулемёте. И я разобрал пулемёт, замок заклинило, прочистил его, и пулемёт начал стрелять. И я успешно отражал вот эти атаки за первого номера, за командира отделения, за всех. Они оттуда отступали, они там обречёны были, они были окружены: отсюда и с моря – они на косе были, как там, Куршская коса. И они через этот залив переправлялись и пёрли во что бы то ни стало на соединение. И нас вот здесь и поставили… Не дали мы им прорваться всё-таки, не дали им прорваться…
А командир-то роты всё это видел, и в том, что немцам не удалось прорваться на этом участке, была определённая доля заслуги и моя, что мой пулемёт обеспечивал, так сказать, неприступность этого сектора. И он меня представил к награждению Орденом Славы. Во время этой операции я стрелял и был ранен, он это всё видел. Будучи раненным можно было идти на перевязку в санроту, но я продолжал стрелять: будучи раненным не покинул поле боя и обеспечил выполнение боевой задачи.
Кстати сказать, а медаль «За Отвагу» я получил, когда ходили мы в разведку, когда немца принесли – это первая была моя награда. А вторая – вот Орден Славы, было это уже в Восточной Пруссии…
Вот так вот, и, когда Кенигсберг пал, нас отвели на переформировку. "Ну все были грязные, завшивленные – ой! Жуть, что там было! Потом, приходилось ночевать в этих немецких фольварках, в их траншеях - завшивлены все были. Вдруг, это дело было уже где-то 10-11 апреля, у меня как раз день рождения на следующий день после падения Кенигсберга было (Кенигсберг пал 10-ого) – вот я и помню-то эти даты хорошо, вдруг команда: «На помывку!» Самая весёлая кампания – баня у нас: «На помывку!» Готовьтесь, мол, значит…
Палатка, там бочка стоит, под бочкой дрова топятся. Бочка нагревается, в другой бочке вода холодная. Вот положено тебе столько-то ковшиков горячей воды, столько-то ковшиков холодной: больше-то нигде не дадут. Хорошо, если есть речка где-нибудь, так окунёшься, а так вот – только тем, что дадут. Главное бельё заменят, и что такое? В бане помылись, заменили обмундирование! А на другое утро – всех на станцию. И повезли нас, сначала мы думали, что Берлин брать, а оказалось, что на Дальний Восток".
- logo
- ebay-копипастер
- Сообщения: 5836
- Зарегистрирован: 07-09-2004 05:00:00
- Откуда: НН
- Благодарил (а): 1414 раз
- Поблагодарили: 1309 раз
Винницкий Михаил Яковлевич
http://www.iremember.ru/index.php?optio ... e&Itemid=1
Пилот штурмовика ИЛ-2, текст взят там-же....
- Мы по ним стреляли из пушек и весь боекомплект сбрасывали, но что с ними было, я не знаю. Когда летишь на высоте 400 метров, надо как в строю - в землю не врезаться.
Если посмотреть по карте, то там есть Курешенеская Коса. Эти Косы были от суши километров 20-30, и там сидели власовцы.
После Кеннигсберга нашим заданием было пересечь какую-то часть Балтийского моря, подойти, и долбать по ним. Два или три таких вылета мы совершили, потом еще было дополнительно один или два вылета. И все, на этом война была закончена...
- На Кеннигсберг помню, три вылета сделали. А так обычно 1-2 вылета в месяц. С начала войны у нас были, дай бог, 100 вылетов. Нужно было, чтобы все было подготовлено. Бензин, боеприпасы. Иногда были учебные полеты. Кроме ордена Отечественной войны мне дали ещё орден Красного Знамени. А вот моему ведомому Ткаченко, он тоже был младший лейтенант, - ему дали три ордена. Оказывается, вылеты у нас были безукоризненные.
http://www.iremember.ru/index.php?optio ... e&Itemid=1
Пилот штурмовика ИЛ-2, текст взят там-же....
- Мы по ним стреляли из пушек и весь боекомплект сбрасывали, но что с ними было, я не знаю. Когда летишь на высоте 400 метров, надо как в строю - в землю не врезаться.
Если посмотреть по карте, то там есть Курешенеская Коса. Эти Косы были от суши километров 20-30, и там сидели власовцы.
После Кеннигсберга нашим заданием было пересечь какую-то часть Балтийского моря, подойти, и долбать по ним. Два или три таких вылета мы совершили, потом еще было дополнительно один или два вылета. И все, на этом война была закончена...
- На Кеннигсберг помню, три вылета сделали. А так обычно 1-2 вылета в месяц. С начала войны у нас были, дай бог, 100 вылетов. Нужно было, чтобы все было подготовлено. Бензин, боеприпасы. Иногда были учебные полеты. Кроме ордена Отечественной войны мне дали ещё орден Красного Знамени. А вот моему ведомому Ткаченко, он тоже был младший лейтенант, - ему дали три ордена. Оказывается, вылеты у нас были безукоризненные.
- uran238
- физик-ядерщик
- Сообщения: 7046
- Зарегистрирован: 14-03-2005 10:52:54
- Откуда: Калининград
- Благодарил (а): 3353 раза
- Поблагодарили: 481 раз
Инетересные мемуары........Как то не вяжется с войной пехотной - да и понятно......Авиация этого ничего не видела......
Но интересно другое - первый раз слашу что на Куршской косе власовцы были?????? Их же вроде в Вост Пр вообще не было....
Но интересно другое - первый раз слашу что на Куршской косе власовцы были?????? Их же вроде в Вост Пр вообще не было....
«Не согласен - критикуй, критикуешь - предлагай, предлагаешь - делай, делаешь - отвечай!» Сергей Павлович Королёв.
- logo
- ebay-копипастер
- Сообщения: 5836
- Зарегистрирован: 07-09-2004 05:00:00
- Откуда: НН
- Благодарил (а): 1414 раз
- Поблагодарили: 1309 раз
Власовцами в советской армии называли всех рускоговорящих военнослужащих германии. В немецкой армии таких было около 1 миллиона человек. Большинство служили в вермахте в качестве "Хиви" - добровольных помошников. Это были конюхи, строители, водители и т. д..
По штату немецкой пехотной дивизии образца 1943 года таких было около 15% личного состава....думаю 5 - 10 тысяч на территории Калининрадской области было точно.....жетоны попадаются ....![Wink :wink:](./images/smilies/icon_wink.gif)
По штату немецкой пехотной дивизии образца 1943 года таких было около 15% личного состава....думаю 5 - 10 тысяч на территории Калининрадской области было точно.....жетоны попадаются ....
![Wink :wink:](./images/smilies/icon_wink.gif)
- logo
- ebay-копипастер
- Сообщения: 5836
- Зарегистрирован: 07-09-2004 05:00:00
- Откуда: НН
- Благодарил (а): 1414 раз
- Поблагодарили: 1309 раз
Фогельсон Израиль Аронович
http://www.iremember.ru/index.php?optio ... &Itemid=21
Г.К. – Нелегко было с этим комбатом?
И.Ф.- Когда как… Он периодически искал повод от меня избавиться.
И эти попытки были разного пошиба. Один раз я с ним здорово разругался, и комбат отослал меня в штаб полка. Там меня определили в «денщики-ординарцы» к одному из офицеров штаба. Две недели я пробыл в «холуях» и чуть не свихнулся. Позвонил комбату по полевому телефону и «слезно» умолял его вернуть меня на батарею. А в следующий раз комбат решил попробовать другой способ, «освободить» свою батарею от старшего сержанта Фогельсона. Посылает меня в приказном порядке с двумя бойцами вперед, разведать что творится.
Я говорю ему – «Товарищ комбат, там же немцы в селе, и так все ясно».
В ответ – «Мать-перемать! Вперед!». Пошли к селу, дошли до угловых домов.
А ребята потом рассказали, как видели в бинокль, что за углом улицы в 50-ти метрах от нас стояли БТРы и немецкий танк.
Заверни мы за угол, … и поубивали бы нас там всех.
И таких «подстав» было еще несколько. Этот комбат не мог связать и двух слов без мата, и был страшным любителем выпить. В марте 1945 года он и погиб по «пьяному делу», а я, благодаря комбату, стал инвалидом.
Г.К.- Как это произошло?
И. Ф.- Под Кенигсбергом. Была атака в районе залива Фриш –Хафф.
Пошли с комбатом в первой цепи с пехотой. Комбат – «пьяный в хлам».
Немцы открыли огонь. Я сказал комбату — «Надо подождать чуть-чуть, мы же всех целей не видим». Он ответил «лаконично»- «Вперед! Е. твою мать!».
Ну вперед, так вперед. А через сто метров нас накрыл немецкий пулеметчик. Почти в упор. Комбату досталась пуля в висок, а мне – разрывная пуля в ногу. Только ночью меня вытащили с поля боя.
Г.К. – По «пьяному делу» у Вас много народу погибло?
И.Ф.- Да если бы только у нас…
Я вам со своей «окопной кочки зрения» могу сказать следующее. Мы этот проклятый Кенигсберг могли бы уже наверное осенью сорок четвертого года взять, или, по крайней мере в начале сорок пятого.
Но войска все время «наступали на одни и те же грабли». Только на моей памяти наше наступление стопорилось три раза, по следующей причине. Пехота нарывалась на очередной спиртзавод или винный склад и тут начиналось…
Один раз нас, артиллеристов, даже послали собирать пьяных пехотинцев, лежавших в лужах спирта на одном из таких заводиков …
Грустные воспоминания…
Г.К.- Мне о таких случаях во время наступления в Восточной Пруссии уже рассказывал Ваш сосед Лев Полонский.
И.Ф.— Я на войне пил редко. Был страстным курильщиком и свою «наркомовскую норму» водки часто менял на махорку. У нас во взводе была «традиция». Допустим, три товарища из отделения собирали в один день свои «наркомовские» сто грамм и отдавали одному из них. Тот сливал всю водку в котелок, крошил туда хлебушек и ложкой ел эту «тюрю». Эта «тюря» действовала как снаряд от тяжелого орудия — «в лежку». На следующий день была очередь другого товарища «полакомиться тюрей». Под Волковысском, одно время стояли рядом с полем сахарной свеклы. Наш многоопытный старшина «соорудил» самогонный аппарат и начал «варить». Здесь я, наконец понял, что такое настоящий «первач». Но вернулся с войны, посмотрел как вокруг потихоньку спиваются некоторые ребята- фронтовики, и как отрезало, стал полностью равнодушным к алкоголю.
Г.К. – Как относились к пленным солдатам вермахта?
И.Ф.- Никто у нас пленных не расстреливал. Помню один эпизод.
В Пруссии два дивизиона из нашего полка попали в окружение.
Разведка поползла в разные стороны — кругом немцы. Вернулись назад.
Командиры решили идти на прорыв. Утром идем по полю боя, видим, лежит в щели немец с пулеметом. Притворился мертвым.
Пнули его слегка сапогом, он и вскочил. Схватили его, отобрали пулемет, а допросить толком не можем. Все на меня смотрят, а я могу объясниться только на «школьном» немецком, который уже подзабыл за пять лет армейской службы.
Идиша я не знал, у нас в семье всегда говорили только по-русски.
С грехом пополам стали немца расспрашивать, кто он и откуда.
А дальше все пошло уже по привычному для нас «сюжету».
Немец начал рассказывать, что он тыловик, бывший рабочий, показывать фотографии своих детей. Ненависти к нему не было.
Его угостили папиросами, и немца передали в штаб дивизиона.
И к гражданскому немецкому населению мы относились весьма корректно.
Я не помню каких-то случаев насилия над немцами, на моих глазах совершенных солдатами нашей батареи.
Г.К. – «Трофеями» интересовались?
И.Ф.- Мало. Это старшие офицеры были «барахольщиками», и «коллекционировали» немецкие шубы, сервизы, люстры, шкафы, фортепьяно и прочее добро. Мы иногда шутили, хорошо что у наших 152-мм гаубиц тягачи -танки КВ без башни, начальству добро пихать некуда, а были бы у нас «студебеккеры», то и для снарядов точно бы места не осталось.
Но не было «черной зависти» к тем, кто щедро набрал немецкого барахла.
Их прозвали – «Пол-Германии везет».
Все понимали, что – «трудно быть у воды и не намокнуть».
Но мы не были «Грабь-армией».
Когда разрешили солдатам отправлять посылки домой, то я послал домой отрез на костюм и два пары часов. Был этим доволен, о другом и не мечтал.
Трофейным оружием не увлекался. Всегда искал немецкие сигареты, трофейный табак. Но был у меня один «трофей», который стал предметом моей гордости, а также зависти со стороны окружающих. В немецком блиндаже нашел маленькую складную стереотрубу. Прекрасная оптика.
И этим приобретением я очень дорожил.
http://www.iremember.ru/index.php?optio ... &Itemid=21
Г.К. – Нелегко было с этим комбатом?
И.Ф.- Когда как… Он периодически искал повод от меня избавиться.
И эти попытки были разного пошиба. Один раз я с ним здорово разругался, и комбат отослал меня в штаб полка. Там меня определили в «денщики-ординарцы» к одному из офицеров штаба. Две недели я пробыл в «холуях» и чуть не свихнулся. Позвонил комбату по полевому телефону и «слезно» умолял его вернуть меня на батарею. А в следующий раз комбат решил попробовать другой способ, «освободить» свою батарею от старшего сержанта Фогельсона. Посылает меня в приказном порядке с двумя бойцами вперед, разведать что творится.
Я говорю ему – «Товарищ комбат, там же немцы в селе, и так все ясно».
В ответ – «Мать-перемать! Вперед!». Пошли к селу, дошли до угловых домов.
А ребята потом рассказали, как видели в бинокль, что за углом улицы в 50-ти метрах от нас стояли БТРы и немецкий танк.
Заверни мы за угол, … и поубивали бы нас там всех.
И таких «подстав» было еще несколько. Этот комбат не мог связать и двух слов без мата, и был страшным любителем выпить. В марте 1945 года он и погиб по «пьяному делу», а я, благодаря комбату, стал инвалидом.
Г.К.- Как это произошло?
И. Ф.- Под Кенигсбергом. Была атака в районе залива Фриш –Хафф.
Пошли с комбатом в первой цепи с пехотой. Комбат – «пьяный в хлам».
Немцы открыли огонь. Я сказал комбату — «Надо подождать чуть-чуть, мы же всех целей не видим». Он ответил «лаконично»- «Вперед! Е. твою мать!».
Ну вперед, так вперед. А через сто метров нас накрыл немецкий пулеметчик. Почти в упор. Комбату досталась пуля в висок, а мне – разрывная пуля в ногу. Только ночью меня вытащили с поля боя.
Г.К. – По «пьяному делу» у Вас много народу погибло?
И.Ф.- Да если бы только у нас…
Я вам со своей «окопной кочки зрения» могу сказать следующее. Мы этот проклятый Кенигсберг могли бы уже наверное осенью сорок четвертого года взять, или, по крайней мере в начале сорок пятого.
Но войска все время «наступали на одни и те же грабли». Только на моей памяти наше наступление стопорилось три раза, по следующей причине. Пехота нарывалась на очередной спиртзавод или винный склад и тут начиналось…
Один раз нас, артиллеристов, даже послали собирать пьяных пехотинцев, лежавших в лужах спирта на одном из таких заводиков …
Грустные воспоминания…
Г.К.- Мне о таких случаях во время наступления в Восточной Пруссии уже рассказывал Ваш сосед Лев Полонский.
И.Ф.— Я на войне пил редко. Был страстным курильщиком и свою «наркомовскую норму» водки часто менял на махорку. У нас во взводе была «традиция». Допустим, три товарища из отделения собирали в один день свои «наркомовские» сто грамм и отдавали одному из них. Тот сливал всю водку в котелок, крошил туда хлебушек и ложкой ел эту «тюрю». Эта «тюря» действовала как снаряд от тяжелого орудия — «в лежку». На следующий день была очередь другого товарища «полакомиться тюрей». Под Волковысском, одно время стояли рядом с полем сахарной свеклы. Наш многоопытный старшина «соорудил» самогонный аппарат и начал «варить». Здесь я, наконец понял, что такое настоящий «первач». Но вернулся с войны, посмотрел как вокруг потихоньку спиваются некоторые ребята- фронтовики, и как отрезало, стал полностью равнодушным к алкоголю.
Г.К. – Как относились к пленным солдатам вермахта?
И.Ф.- Никто у нас пленных не расстреливал. Помню один эпизод.
В Пруссии два дивизиона из нашего полка попали в окружение.
Разведка поползла в разные стороны — кругом немцы. Вернулись назад.
Командиры решили идти на прорыв. Утром идем по полю боя, видим, лежит в щели немец с пулеметом. Притворился мертвым.
Пнули его слегка сапогом, он и вскочил. Схватили его, отобрали пулемет, а допросить толком не можем. Все на меня смотрят, а я могу объясниться только на «школьном» немецком, который уже подзабыл за пять лет армейской службы.
Идиша я не знал, у нас в семье всегда говорили только по-русски.
С грехом пополам стали немца расспрашивать, кто он и откуда.
А дальше все пошло уже по привычному для нас «сюжету».
Немец начал рассказывать, что он тыловик, бывший рабочий, показывать фотографии своих детей. Ненависти к нему не было.
Его угостили папиросами, и немца передали в штаб дивизиона.
И к гражданскому немецкому населению мы относились весьма корректно.
Я не помню каких-то случаев насилия над немцами, на моих глазах совершенных солдатами нашей батареи.
Г.К. – «Трофеями» интересовались?
И.Ф.- Мало. Это старшие офицеры были «барахольщиками», и «коллекционировали» немецкие шубы, сервизы, люстры, шкафы, фортепьяно и прочее добро. Мы иногда шутили, хорошо что у наших 152-мм гаубиц тягачи -танки КВ без башни, начальству добро пихать некуда, а были бы у нас «студебеккеры», то и для снарядов точно бы места не осталось.
Но не было «черной зависти» к тем, кто щедро набрал немецкого барахла.
Их прозвали – «Пол-Германии везет».
Все понимали, что – «трудно быть у воды и не намокнуть».
Но мы не были «Грабь-армией».
Когда разрешили солдатам отправлять посылки домой, то я послал домой отрез на костюм и два пары часов. Был этим доволен, о другом и не мечтал.
Трофейным оружием не увлекался. Всегда искал немецкие сигареты, трофейный табак. Но был у меня один «трофей», который стал предметом моей гордости, а также зависти со стороны окружающих. В немецком блиндаже нашел маленькую складную стереотрубу. Прекрасная оптика.
И этим приобретением я очень дорожил.
- logo
- ebay-копипастер
- Сообщения: 5836
- Зарегистрирован: 07-09-2004 05:00:00
- Откуда: НН
- Благодарил (а): 1414 раз
- Поблагодарили: 1309 раз
Вот тут ещё воспоминания.....
http://militera.lib.ru/memo/russian/fedotov_fs/11.html
"А гарнизон Кенигсберга продолжал отчаянное, бессмысленное сопротивление.
Только к вечеру 8 апреля после очередной атаки полк приблизился к форту Король Фридрих III.
Батальон Кудленка вышел к форту с севера, батальон Гомолки — с северо-запада. Бойцы засели в отбитой у врага траншее. Оставалось взять еще одну, переправиться через залитый водой ров и уже тогда брать форт штурмом.
Мой наблюдательный пункт находился в трехстах метрах от форта, в бывшем немецком блиндаже. Земля под ногами у меня ходила ходуном: из амбразур и бойниц форта, не переставая, били пушки, строчили пулеметы. Я понимал, что переправляться сейчас через ров, лезть на кирпичные стены бессмысленно. Можно погубить сотни людей".
![Rolling Eyes :roll:](./images/smilies/icon_rolleyes.gif)
![Rolling Eyes :roll:](./images/smilies/icon_rolleyes.gif)
![Rolling Eyes :roll:](./images/smilies/icon_rolleyes.gif)
http://militera.lib.ru/memo/russian/fedotov_fs/11.html
"А гарнизон Кенигсберга продолжал отчаянное, бессмысленное сопротивление.
Только к вечеру 8 апреля после очередной атаки полк приблизился к форту Король Фридрих III.
Батальон Кудленка вышел к форту с севера, батальон Гомолки — с северо-запада. Бойцы засели в отбитой у врага траншее. Оставалось взять еще одну, переправиться через залитый водой ров и уже тогда брать форт штурмом.
Мой наблюдательный пункт находился в трехстах метрах от форта, в бывшем немецком блиндаже. Земля под ногами у меня ходила ходуном: из амбразур и бойниц форта, не переставая, били пушки, строчили пулеметы. Я понимал, что переправляться сейчас через ров, лезть на кирпичные стены бессмысленно. Можно погубить сотни людей".
- logo
- ebay-копипастер
- Сообщения: 5836
- Зарегистрирован: 07-09-2004 05:00:00
- Откуда: НН
- Благодарил (а): 1414 раз
- Поблагодарили: 1309 раз
Re: Рассказ участника штурма.
О нашей акции "Дорогами Победы" узнал житель Переславля-Залесского Евгений Павлович Матросов. Он пошёл на фронт в 17 лет, форсировал Прегель, участвовал в боях за взятие крепости Пиллау. Но главным сражением его жизни стала битва за Кёнигсберг.
http://pobeda.klops.ru/component/conten ... 5-14-19-32
http://pobeda.klops.ru/component/conten ... 5-14-19-32
- logo
- ebay-копипастер
- Сообщения: 5836
- Зарегистрирован: 07-09-2004 05:00:00
- Откуда: НН
- Благодарил (а): 1414 раз
- Поблагодарили: 1309 раз
Re: Рассказ участника штурма.
Степанов Николай Кузьмич
http://www.iremember.ru/pulemetchiki/st ... tsa-4.html
Г.К. – Перед входом наших частей в Восточную Пруссию командиры и политработники проводили какие-то инструктажи на тему: «как вести себя с местным населением»?
Н.С. - Да. Нам объявили строгий приказ: «Не трогать гражданское местное население», и также предупредили, что категорически запрещается брать у местных любые продукты и даже воду, все может быть специально заранее отравлено. И тех, кто на этот приказ плевать хотел, но попался начальству, стали расстреливать перед строем подразделения.
У нас был один боец, у которого в оккупацию немцы расстреляли всю семью, так он на одном из хуторов стал насиловать девушку, и по ходу пристрелил ее отца, пытавшегося помешать насилию. Этот факт как-то «всплыл» и по приговору трибунала этого бойца расстреляли перед полковым строем. Но не все гражданские немцы были «безобидными несчастными овечками» и «жертвами гитлеровского режима». Вот вам пример.
Заходят трое наших бойцов в немецкий дом на хуторе, просят попить у старика.
Он показывает головой, мол, вон, вода в чайнике, пейте. Бойцы ему говорят – сам сначала первым отпей. Немец выпил. Наши после него напились из чайника. Вернулись в строй, и вдруг падают замертво. Отравил их немец, себя не пожалел, а двоих наших отправил на тот свет. Третий боец выжил, он всего пару глотков успел сделать.
Была еще одна беда - отравленный алкоголь. Рядом с нами танкисты нашли бочку спирта с маркировкой: «этиловый» и устроили пьянку, а в бочке оказался анитфриз или что-то подобное, отрава, – погибло сорок человек...
Г.К. – А по отношению к пленным солдатам вермахта были какие-то инструкции?
Н.С. – Не помню точно. Кажется, нам политработники говорили, чтобы пленных не расстреливали и не допускали самосуда. В Пруссии одно время был какой-то «ералаш», форменный бардак, мы вырвались вперед, а наши обозы и тыловые подразделения отстали, так окруженные немцы с танковой техникой вышли из лесов и просто перебили наши вторые эшелоны... После того как расстреляли и передавили наши санбаты с ранеными и медперсоналом мы стали платить немцам той же монетой...
Во время боя в плен не брали, а если кто потом выползал с поднятыми руками, после того как стрельба уже затихала – тех обычно не трогали... Был случай, что нам приказали занять хутор на высотке, окруженной лесом. Мы пошли вперед, а из леса, из траншей по нам открыли огонь. Завязался бой, возились мы там долго, оказалось, что перед нами обороняются не немцы, а украинцы из какого-то «власовского» подразделения. Когда у них закончились патроны, то они подняли руки вверх и стали сдаваться в плен, вышло человек пятнадцать. Все украинцы, все здоровенные бугаи, кричат нам: «Товарищи! Не стреляйте! Мы свои! Нас заставили! Мы не хотели!»... И мы их не постреляли на месте, а связали им руки и под конвоем из трех бойцов отправили в штаб дивизии.
После войны, когда пленные немцы работали у нас на восстановлении разрушенного хозяйства и на стройках, я заметил, что моя былая ненависть к немцам прошла, я уже не воспринимал их как своих лютых врагов. Хотелось забыть военное лихолетье как страшный сон...
Г.К. – По Вашему мнению, стойкость в бою немецких частей к концу войны изменилась?
Н.С. – Да, но это были не только объективные кардинальные изменения в поведении в бою немецких солдат, следует добавить, что и мы стали на них смотреть иначе.
Скорее всего произошел перелом в нашем солдатском сознании, после успешного и стремительного белорусского летнего наступления мы стали относиться к немцам как к «слабакам» и «дохлякам», которых мы на куски если надо порвем. Мы перестали бояться немецких танков и авицию, перестали бояться всего остального, хотя, позже, в Восточной Пруссии, они нам крови много попили и потери мы несли весьма серьезные.
Просто, для сведения: из тех кто в конце июня воевал в пулеметном взводе учбата до конца ноября сорок четвертого года в живых осталось два человека: лейтенант Медведев и я... А в 1943 году немцы на Днепре воевали и бились до последнего патрона, невольно вызывая наше уважение к своим боевым качествам.
Г.К. – В Восточной Пруссии Вас ранило во второй раз?
Н.С. – 22-го ноября. Мы шли по шоссе, покрытому металлическими плитами, попали в артиллерийскую засаду, немцы заранее пристреляли дорогу, и как только мы вытянулись на шоссе, нас накрыли артналетом. Все по сторонам, кто в кювет, кто в поле, потом с трудом собрали личный состав. Нам приказали двигаться только по проселкам. Дошли до немецкого опорного пункта, перед нами хутор, совсем небольшой поселок, и кирха на возвышенности. Стали по очереди окапываться, один расчет долбит лопатами твердый глинистый грунт, а второй пулемет в это время ведет огонь по опорному пункту. Сначала выкопали ячейки, потом соединили все в траншею. Под утро стало тихо, мы попробовали пройти вперед, захватить хутор, и тут заметили, что у нас на стыках никого нет. Услышали шум танковых моторов, а у нас ни противотанковых гранат, ни артиллеристов за спиной, мы поняли, что нас обходят и батальону пришлось сразу отходить назад. Но вскоре подошли наши танки, и мы поднялись в атаку. Взяли этот хутор. Нас еще в Вильнюсе пополнили западными украинцами, и осенью, в Пруссии, так получилось, что у меня расчет состоял из «западников», четыре человека, «откормленные лбы». Они обнаружили в сарае свиней, постреляли их и стали прямо в сарае жарить мясо. Я подхожу к ним и приказываю занять позиции, а один из них мне отвечает: «Ты нас не трогай, а то всякое может случиться». Я к взводному, посоветоваться - что мне с этими хохлами делать?, а лейтенант отвечает: «Да плюнь ты на них, с ними все равно много не навоюешь!». И тут снова немцы пошли в лобовую танковую атаку. Один из первых снарядов попал прямо в сарай, где «западники» жарили свинину и троих «западников» накрыло, ... насмерть. Мы откатились назад, меня офицеры спрашивают, где расчет?, я объяснил, и на меня стали орать: «Почему ты их не застрелил на месте за невыполнение приказа!?». Дали мне в расчет других бойцов. Пошли мы в третий раз в атаку на этот хутор. Расчет «Курского» выдвигается первым справа, а я прикрываю, и двигаюсь с левой стороны. И тут мой пулемет замолкает... Я оттолкнул первого номера, смотрю, патрон перекосило. Рывком выхватил «замок», поправил с патрон, вставил «замок» на место и стал строчить по немцам. Рядом разрыв, я почувствовал удар по щеке, думал, комок земли попал, но тут лицо стало неметь, потрогал рукой, кровь идет. А расчет Леши «Курского» накрыло прямым попаданием во время перебежки...
http://www.iremember.ru/pulemetchiki/st ... tsa-4.html
Г.К. – Перед входом наших частей в Восточную Пруссию командиры и политработники проводили какие-то инструктажи на тему: «как вести себя с местным населением»?
Н.С. - Да. Нам объявили строгий приказ: «Не трогать гражданское местное население», и также предупредили, что категорически запрещается брать у местных любые продукты и даже воду, все может быть специально заранее отравлено. И тех, кто на этот приказ плевать хотел, но попался начальству, стали расстреливать перед строем подразделения.
У нас был один боец, у которого в оккупацию немцы расстреляли всю семью, так он на одном из хуторов стал насиловать девушку, и по ходу пристрелил ее отца, пытавшегося помешать насилию. Этот факт как-то «всплыл» и по приговору трибунала этого бойца расстреляли перед полковым строем. Но не все гражданские немцы были «безобидными несчастными овечками» и «жертвами гитлеровского режима». Вот вам пример.
Заходят трое наших бойцов в немецкий дом на хуторе, просят попить у старика.
Он показывает головой, мол, вон, вода в чайнике, пейте. Бойцы ему говорят – сам сначала первым отпей. Немец выпил. Наши после него напились из чайника. Вернулись в строй, и вдруг падают замертво. Отравил их немец, себя не пожалел, а двоих наших отправил на тот свет. Третий боец выжил, он всего пару глотков успел сделать.
Была еще одна беда - отравленный алкоголь. Рядом с нами танкисты нашли бочку спирта с маркировкой: «этиловый» и устроили пьянку, а в бочке оказался анитфриз или что-то подобное, отрава, – погибло сорок человек...
Г.К. – А по отношению к пленным солдатам вермахта были какие-то инструкции?
Н.С. – Не помню точно. Кажется, нам политработники говорили, чтобы пленных не расстреливали и не допускали самосуда. В Пруссии одно время был какой-то «ералаш», форменный бардак, мы вырвались вперед, а наши обозы и тыловые подразделения отстали, так окруженные немцы с танковой техникой вышли из лесов и просто перебили наши вторые эшелоны... После того как расстреляли и передавили наши санбаты с ранеными и медперсоналом мы стали платить немцам той же монетой...
Во время боя в плен не брали, а если кто потом выползал с поднятыми руками, после того как стрельба уже затихала – тех обычно не трогали... Был случай, что нам приказали занять хутор на высотке, окруженной лесом. Мы пошли вперед, а из леса, из траншей по нам открыли огонь. Завязался бой, возились мы там долго, оказалось, что перед нами обороняются не немцы, а украинцы из какого-то «власовского» подразделения. Когда у них закончились патроны, то они подняли руки вверх и стали сдаваться в плен, вышло человек пятнадцать. Все украинцы, все здоровенные бугаи, кричат нам: «Товарищи! Не стреляйте! Мы свои! Нас заставили! Мы не хотели!»... И мы их не постреляли на месте, а связали им руки и под конвоем из трех бойцов отправили в штаб дивизии.
После войны, когда пленные немцы работали у нас на восстановлении разрушенного хозяйства и на стройках, я заметил, что моя былая ненависть к немцам прошла, я уже не воспринимал их как своих лютых врагов. Хотелось забыть военное лихолетье как страшный сон...
Г.К. – По Вашему мнению, стойкость в бою немецких частей к концу войны изменилась?
Н.С. – Да, но это были не только объективные кардинальные изменения в поведении в бою немецких солдат, следует добавить, что и мы стали на них смотреть иначе.
Скорее всего произошел перелом в нашем солдатском сознании, после успешного и стремительного белорусского летнего наступления мы стали относиться к немцам как к «слабакам» и «дохлякам», которых мы на куски если надо порвем. Мы перестали бояться немецких танков и авицию, перестали бояться всего остального, хотя, позже, в Восточной Пруссии, они нам крови много попили и потери мы несли весьма серьезные.
Просто, для сведения: из тех кто в конце июня воевал в пулеметном взводе учбата до конца ноября сорок четвертого года в живых осталось два человека: лейтенант Медведев и я... А в 1943 году немцы на Днепре воевали и бились до последнего патрона, невольно вызывая наше уважение к своим боевым качествам.
Г.К. – В Восточной Пруссии Вас ранило во второй раз?
Н.С. – 22-го ноября. Мы шли по шоссе, покрытому металлическими плитами, попали в артиллерийскую засаду, немцы заранее пристреляли дорогу, и как только мы вытянулись на шоссе, нас накрыли артналетом. Все по сторонам, кто в кювет, кто в поле, потом с трудом собрали личный состав. Нам приказали двигаться только по проселкам. Дошли до немецкого опорного пункта, перед нами хутор, совсем небольшой поселок, и кирха на возвышенности. Стали по очереди окапываться, один расчет долбит лопатами твердый глинистый грунт, а второй пулемет в это время ведет огонь по опорному пункту. Сначала выкопали ячейки, потом соединили все в траншею. Под утро стало тихо, мы попробовали пройти вперед, захватить хутор, и тут заметили, что у нас на стыках никого нет. Услышали шум танковых моторов, а у нас ни противотанковых гранат, ни артиллеристов за спиной, мы поняли, что нас обходят и батальону пришлось сразу отходить назад. Но вскоре подошли наши танки, и мы поднялись в атаку. Взяли этот хутор. Нас еще в Вильнюсе пополнили западными украинцами, и осенью, в Пруссии, так получилось, что у меня расчет состоял из «западников», четыре человека, «откормленные лбы». Они обнаружили в сарае свиней, постреляли их и стали прямо в сарае жарить мясо. Я подхожу к ним и приказываю занять позиции, а один из них мне отвечает: «Ты нас не трогай, а то всякое может случиться». Я к взводному, посоветоваться - что мне с этими хохлами делать?, а лейтенант отвечает: «Да плюнь ты на них, с ними все равно много не навоюешь!». И тут снова немцы пошли в лобовую танковую атаку. Один из первых снарядов попал прямо в сарай, где «западники» жарили свинину и троих «западников» накрыло, ... насмерть. Мы откатились назад, меня офицеры спрашивают, где расчет?, я объяснил, и на меня стали орать: «Почему ты их не застрелил на месте за невыполнение приказа!?». Дали мне в расчет других бойцов. Пошли мы в третий раз в атаку на этот хутор. Расчет «Курского» выдвигается первым справа, а я прикрываю, и двигаюсь с левой стороны. И тут мой пулемет замолкает... Я оттолкнул первого номера, смотрю, патрон перекосило. Рывком выхватил «замок», поправил с патрон, вставил «замок» на место и стал строчить по немцам. Рядом разрыв, я почувствовал удар по щеке, думал, комок земли попал, но тут лицо стало неметь, потрогал рукой, кровь идет. А расчет Леши «Курского» накрыло прямым попаданием во время перебежки...
- logo
- ebay-копипастер
- Сообщения: 5836
- Зарегистрирован: 07-09-2004 05:00:00
- Откуда: НН
- Благодарил (а): 1414 раз
- Поблагодарили: 1309 раз
Re: Рассказ участника штурма.
Авротинский Ефим Миронович
http://www.iremember.ru/pekhotintsi/avr ... tsa-4.html
Г.К. – Что было с Вами после пулевого ранения в ногу в октябре 1944 года?
Е.А. - Привезли в ППГ в Фокшаны и оттуда отправили санпоездом в тыл страны. Нас нигде не принимали, все госпиталя были забиты ранеными под завязку, и выгрузили нас только в Омске, где я пролежал в госпитале до конца декабря. На выписке я получил предписание прибыть за назначением в Новосибирск, в штаб округа, но из округа меня вернули в Омск, в батальон резерва офицерского состава, дислоцированный в селе Черемушки. Здесь можно было «прокантоваться» до конца войны, но я потребовал отправить меня на фронт с первой «январской» партией. Оказался в Восточной Пруссии, принял под командование стрелковую роту в 51-й дивизии. Здесь мы долго готовились к штурму Кенигсберга, для тренировок были специально построены макеты фортов. Отрабатывалась атака вплотную за нашим огневым артилерийским валом, но что в Румынии, что в Пруссии, в настоящем бою нас все равно накрывала своя артиллерия.
В апреле я принимал участие в штурме Кенигсберга, и хорошо запомнил, как мы атаковали через минные поля, и брали с боем стрельбище и казармы немецкой армейской части. И когда к вечеру мы захватили эти казармы, то у нас глаза на лоб полезли от удивления, в каких прекрасных условиях жили немецкие солдаты.
Восьмого числа, уже в самом центре Кенигсберга, меня снова ранило в ногу, но уже в левую, осколок снаряда перебил голеностоп, и, вдобавок, я получил контузию.
Очнулся, смотрю, а у меня полный сапог крови и перебитая нога висит, я догадался ремнем притянуть сапог. Меня положили на подводу и повезли в тыл...
Над горящим Кенигсбергом на самый край неба уходил огромный столб дыма и огня.
Незабываемая, феерическая картина...
http://www.iremember.ru/pekhotintsi/avr ... tsa-4.html
Г.К. – Что было с Вами после пулевого ранения в ногу в октябре 1944 года?
Е.А. - Привезли в ППГ в Фокшаны и оттуда отправили санпоездом в тыл страны. Нас нигде не принимали, все госпиталя были забиты ранеными под завязку, и выгрузили нас только в Омске, где я пролежал в госпитале до конца декабря. На выписке я получил предписание прибыть за назначением в Новосибирск, в штаб округа, но из округа меня вернули в Омск, в батальон резерва офицерского состава, дислоцированный в селе Черемушки. Здесь можно было «прокантоваться» до конца войны, но я потребовал отправить меня на фронт с первой «январской» партией. Оказался в Восточной Пруссии, принял под командование стрелковую роту в 51-й дивизии. Здесь мы долго готовились к штурму Кенигсберга, для тренировок были специально построены макеты фортов. Отрабатывалась атака вплотную за нашим огневым артилерийским валом, но что в Румынии, что в Пруссии, в настоящем бою нас все равно накрывала своя артиллерия.
В апреле я принимал участие в штурме Кенигсберга, и хорошо запомнил, как мы атаковали через минные поля, и брали с боем стрельбище и казармы немецкой армейской части. И когда к вечеру мы захватили эти казармы, то у нас глаза на лоб полезли от удивления, в каких прекрасных условиях жили немецкие солдаты.
Восьмого числа, уже в самом центре Кенигсберга, меня снова ранило в ногу, но уже в левую, осколок снаряда перебил голеностоп, и, вдобавок, я получил контузию.
Очнулся, смотрю, а у меня полный сапог крови и перебитая нога висит, я догадался ремнем притянуть сапог. Меня положили на подводу и повезли в тыл...
Над горящим Кенигсбергом на самый край неба уходил огромный столб дыма и огня.
Незабываемая, феерическая картина...
- logo
- ebay-копипастер
- Сообщения: 5836
- Зарегистрирован: 07-09-2004 05:00:00
- Откуда: НН
- Благодарил (а): 1414 раз
- Поблагодарили: 1309 раз
Re: Рассказ участника штурма.
Стринадко Вячеслав Трифонович
http://www.iremember.ru/pulemetchiki/st ... tsa-5.html
Напротив на «нейтралке» стоял пустой разбитый двухэтажный дом под крышей из красной черепицы, и я заметил блеск стекол бинокля на крыше и доложил, что засек немецкий НП... По ночам передовую линию немцы пересекали и бомбили наши ПО-2, а потом к нам в роту завезли мины, ящики с минами стояли штабелями, и всем было ясно, что мы готовимся к переходу к наступлению. А потом началось...
Сначала дали залпы «катюши», а за ними подключились артиллеристы и минометчики по всему переднему краю. Стоял жуткий грохот, непрерывный «гром».
В воздухе появились наши ИЛ-2, бомбили немецкую оборону, одна «восьмерка» сменяла другую, и казалось, что штурмовики «навечно зависли» над немцами. Наша батарея вела беспрерывный огонь в течение часа, заряжающие, что избежать ЧП- самоподрыва, специально ставили одну ногу на опорную плиту и по толчку определяли, что мина вылетела, и можно вставлять в ствол следующую. Через час непрерывной стрельбы стволы минометов накалились, и минометы стали «плеваться минами» метров на пятьдесят, не дальше. Мины даже не успевали вставать на боевой взвод. По очереди охлаждали стволы минометов водой из ведер. На немецкую сторону было страшно смотреть, все в дыму и в огне. Подошла танковая колонна, на каждом третьем танке сверху на башне была нанесена широкая белая опознавательная полоса, чтобы своя штурмовая авиация по ошибке не пробомбила. Танки пошли вперед, а за ними поднялась пехота, цепи шли во весь рост, не встречая немецкого сопротивления.
Я шел чуть позади пехоты, тащил за собой катушку с проводом, хотел занять этот дом на «нейтралке», чтобы оттуда корректировать огонь минроты.
Рация у нас была всего одна на батальон, тяжелая, громоздкая, но комбаты боялись использовать рацию в бою, считая, что немцы всегда моментально пеленгуют радиостанцию и накрывают ее артогнем, а заодно, и штаб батальона. Поэтому, комбаты нередко отгоняли от себя радиорасчет метров на 300, к нему прокладывали телефонный провод и комбат по полевому телефону отдавал распоряжения радистам, что передать поддерживающим артиллеристам или в штаб полка или дивизии.
А телефонная связь у нас всегда была никудышной...
В небе над нами разгорелся воздушный бой, немцы сбили наш истребитель, летчик выбросился с парашютом, но ветром его отнесло в сторону первой немецкой траншеи, наша пехота не успела выручить пилота. И когда мы дошли до первой траншеи, то увидели, как летчик уже лежит убитый на бруствере. В голове пулевое отверстие, стало понятно, что это его немцы на земле уже пристрелили. Летчик лежал без сапог, ноги в носках, ясно, что кто-то из пехотинцев попался «расторопный» и стянул хромовые сапоги с еще неостывшего трупа... Рядом с траншеей находились позиции немецкой минометной батареи, но от нее почти ничего не осталось, все было разбито вдребезги и перевернуто.
Немцы выходили из блиндажей с поднятами вверх руками, со рта и ушей у них шла кровь, они вели себя как «глушенные гранатами рыбы», контуженные, не понимающие толком, что творится вокруг... Так мы прошли три первых линии немецкой обороны, и если где-то пехота натыкалась на сопротивление, то моментально залегала, командиры вызывали огневую поддержку, подходили СУ-76, которые мы называли «Прощай Родина» или «Военторг», и самоходки добивали немцев своим огнем.
Я удивился, заметив, что пехоту начали беречь, ведь в сорок третьем году мы так не воевали, а шли в полный рост напролом...
Так мы прошли примерно километров шестьдесят. Захватили линию бетонных ДОТов, и снова заметили странный факт, в гарнизоне каждого ДОТа было всего по два-три немца, а не 10 человек, как раньше, видно, и в вермахте уже не хвататло людей. Между этими ДОТами проходила узкоколейка, а дальше шли сплошные минные поля, и наши танки–тральщики делали в них проходы. Первые дни боев в Восточной Пруссии мы не увидели ни одного гражданского немца, все хутора и имения были оставлены своими хозяевами. Только на одном хуторе мы увидели трупы пожилой пары и убитых лошадей. Кто-то из наших их перебил...
Г.К. – Какое впечатление произвела на Вас Восточная Пруссия?
В.С. – В эти дни в моем сознании произошел перелом. Я был потрясен. Что же это за «логово врага», в котором «капиталисты угнетают простой трудовой немецкий народ», если мы видели своими глазами отличные дома, виллы на богатых хуторах, прекрасные дороги, на каждом хуторе был свет, вода, запасы всевозможной еды и деликатесов, да я о таком в своем передовом колхозе и мечтать не мог... Где нищие, где бедные и угнетенные немцы, где эти «братья по пролетариату», про которых мне говорили отец, армейские комсорги и парторги, и которых мы пришли спасать от гитлеровского режима?...У многих в те дни началось брожение умов, настоящая «революция в голове».
Мы заходили в брошенные дома вроде бы самых простых немецких фермеров-крестьян, а там кругом великолепная мебель, в каждом доме радиоприемник, в шкафах красивая приличная одежда,... Для нас все увиденное было в диковинку...
Остановились на короткий отдых в одном из имений. Спустился в подвал, а там все белым кафелем выложено, стоит мебель из дуба, везде соленья–варенья, копчености, для каждого вида овощей свой отсек для хранения в подвале... И это «псы-рыцари»?...
Я думал, что ведь именно за такую жизнь проливал свою кровь на фронтах Гражданской войны мой отец, правоверный коммунист, а что мы имели в итоге?...
Отцу я потом о таких своих мыслях не рассказывал, но в 1952 году, сидя со мной за столом, он сам вдруг произнес вслух: «За что мы боролись - не получилось... Одну власть свергли, а другая оказалась еще хуже... Зря «ленинцев» постреляли...»...
Г.К. – Когда немецкое сопротивление в Восточной Пруссии стало нарастать?
В.С. - Мы это почувствовали буквально через неделю после начала вторжения в Пруссию. Мы шли на Тильзит, и уже не было сплошной линии фронта. Немцы были впереди нас и в лесных массивах в наших тылах, получился «слоеный пирог». Кругом было видно зарево горящих немецких поселков. Мы шли на запад, не зная обстановки, и на каком-то перекрестке ротный приказал мне ждать его, а сам, видно, пошел искать «соседей».
Впереди было поле, засаженное буряками. Я спустился в кювет и заметил там одиночного бойца с РПД. Разговорился с пулеметчиком, вдруг слышим сзади шум моторов, потом, где–то совсем рядом за нашей спиной минуть десять слышались звуки интенсивной перестрелки. И тут по дороге, справа от меня идут три немецких танка, а за ними колонна крытых грузовиков. Мне стало жутко, смотрю налево, а пулеметчик уже смылся. Я перебежками побежал назад, к позициям роты, а там все бойцы расчетов стоят у минометов растерянные, никто не понимал, что делать, как выбраться из этой передряги. Появился ротный, приказов не отдает. Смотрим, что будет дальше, видим, как в нашу сторону по полю бежит без оглядки солдат из 8-й стрелковой роты, наткнулся на нас, весь красный, зубы у него стучат от страха или волнения. Мы дали ему попить воды, он вымолвил: «Немцы!!!» - «Мы их уже видели» - «Я к ним чуть в плен не попал. Я связист, пошел на порыв, добрался бо места разрыва, а второй конец провода найти не могу. Нашел его в кювете, стал провод сращивать, сзади по дороге несется какая-то техника, я даже на нее внимания не обратил. И вдруг сзади слышу: «Хэнде хох!», думал кто-то из ребят шутит, отвечаю: «Пошел ты нахер!», и тут получаю тычок автоматом в бок. Обернулся, мать честная, немцы!... Я прыгнул в кювет, они вдогонку дали по мне пару очередей, но промазали!...»... Мы стали ждать дальше... Неразбериха полная.
http://www.iremember.ru/pulemetchiki/st ... tsa-5.html
Напротив на «нейтралке» стоял пустой разбитый двухэтажный дом под крышей из красной черепицы, и я заметил блеск стекол бинокля на крыше и доложил, что засек немецкий НП... По ночам передовую линию немцы пересекали и бомбили наши ПО-2, а потом к нам в роту завезли мины, ящики с минами стояли штабелями, и всем было ясно, что мы готовимся к переходу к наступлению. А потом началось...
Сначала дали залпы «катюши», а за ними подключились артиллеристы и минометчики по всему переднему краю. Стоял жуткий грохот, непрерывный «гром».
В воздухе появились наши ИЛ-2, бомбили немецкую оборону, одна «восьмерка» сменяла другую, и казалось, что штурмовики «навечно зависли» над немцами. Наша батарея вела беспрерывный огонь в течение часа, заряжающие, что избежать ЧП- самоподрыва, специально ставили одну ногу на опорную плиту и по толчку определяли, что мина вылетела, и можно вставлять в ствол следующую. Через час непрерывной стрельбы стволы минометов накалились, и минометы стали «плеваться минами» метров на пятьдесят, не дальше. Мины даже не успевали вставать на боевой взвод. По очереди охлаждали стволы минометов водой из ведер. На немецкую сторону было страшно смотреть, все в дыму и в огне. Подошла танковая колонна, на каждом третьем танке сверху на башне была нанесена широкая белая опознавательная полоса, чтобы своя штурмовая авиация по ошибке не пробомбила. Танки пошли вперед, а за ними поднялась пехота, цепи шли во весь рост, не встречая немецкого сопротивления.
Я шел чуть позади пехоты, тащил за собой катушку с проводом, хотел занять этот дом на «нейтралке», чтобы оттуда корректировать огонь минроты.
Рация у нас была всего одна на батальон, тяжелая, громоздкая, но комбаты боялись использовать рацию в бою, считая, что немцы всегда моментально пеленгуют радиостанцию и накрывают ее артогнем, а заодно, и штаб батальона. Поэтому, комбаты нередко отгоняли от себя радиорасчет метров на 300, к нему прокладывали телефонный провод и комбат по полевому телефону отдавал распоряжения радистам, что передать поддерживающим артиллеристам или в штаб полка или дивизии.
А телефонная связь у нас всегда была никудышной...
В небе над нами разгорелся воздушный бой, немцы сбили наш истребитель, летчик выбросился с парашютом, но ветром его отнесло в сторону первой немецкой траншеи, наша пехота не успела выручить пилота. И когда мы дошли до первой траншеи, то увидели, как летчик уже лежит убитый на бруствере. В голове пулевое отверстие, стало понятно, что это его немцы на земле уже пристрелили. Летчик лежал без сапог, ноги в носках, ясно, что кто-то из пехотинцев попался «расторопный» и стянул хромовые сапоги с еще неостывшего трупа... Рядом с траншеей находились позиции немецкой минометной батареи, но от нее почти ничего не осталось, все было разбито вдребезги и перевернуто.
Немцы выходили из блиндажей с поднятами вверх руками, со рта и ушей у них шла кровь, они вели себя как «глушенные гранатами рыбы», контуженные, не понимающие толком, что творится вокруг... Так мы прошли три первых линии немецкой обороны, и если где-то пехота натыкалась на сопротивление, то моментально залегала, командиры вызывали огневую поддержку, подходили СУ-76, которые мы называли «Прощай Родина» или «Военторг», и самоходки добивали немцев своим огнем.
Я удивился, заметив, что пехоту начали беречь, ведь в сорок третьем году мы так не воевали, а шли в полный рост напролом...
Так мы прошли примерно километров шестьдесят. Захватили линию бетонных ДОТов, и снова заметили странный факт, в гарнизоне каждого ДОТа было всего по два-три немца, а не 10 человек, как раньше, видно, и в вермахте уже не хвататло людей. Между этими ДОТами проходила узкоколейка, а дальше шли сплошные минные поля, и наши танки–тральщики делали в них проходы. Первые дни боев в Восточной Пруссии мы не увидели ни одного гражданского немца, все хутора и имения были оставлены своими хозяевами. Только на одном хуторе мы увидели трупы пожилой пары и убитых лошадей. Кто-то из наших их перебил...
Г.К. – Какое впечатление произвела на Вас Восточная Пруссия?
В.С. – В эти дни в моем сознании произошел перелом. Я был потрясен. Что же это за «логово врага», в котором «капиталисты угнетают простой трудовой немецкий народ», если мы видели своими глазами отличные дома, виллы на богатых хуторах, прекрасные дороги, на каждом хуторе был свет, вода, запасы всевозможной еды и деликатесов, да я о таком в своем передовом колхозе и мечтать не мог... Где нищие, где бедные и угнетенные немцы, где эти «братья по пролетариату», про которых мне говорили отец, армейские комсорги и парторги, и которых мы пришли спасать от гитлеровского режима?...У многих в те дни началось брожение умов, настоящая «революция в голове».
Мы заходили в брошенные дома вроде бы самых простых немецких фермеров-крестьян, а там кругом великолепная мебель, в каждом доме радиоприемник, в шкафах красивая приличная одежда,... Для нас все увиденное было в диковинку...
Остановились на короткий отдых в одном из имений. Спустился в подвал, а там все белым кафелем выложено, стоит мебель из дуба, везде соленья–варенья, копчености, для каждого вида овощей свой отсек для хранения в подвале... И это «псы-рыцари»?...
Я думал, что ведь именно за такую жизнь проливал свою кровь на фронтах Гражданской войны мой отец, правоверный коммунист, а что мы имели в итоге?...
Отцу я потом о таких своих мыслях не рассказывал, но в 1952 году, сидя со мной за столом, он сам вдруг произнес вслух: «За что мы боролись - не получилось... Одну власть свергли, а другая оказалась еще хуже... Зря «ленинцев» постреляли...»...
Г.К. – Когда немецкое сопротивление в Восточной Пруссии стало нарастать?
В.С. - Мы это почувствовали буквально через неделю после начала вторжения в Пруссию. Мы шли на Тильзит, и уже не было сплошной линии фронта. Немцы были впереди нас и в лесных массивах в наших тылах, получился «слоеный пирог». Кругом было видно зарево горящих немецких поселков. Мы шли на запад, не зная обстановки, и на каком-то перекрестке ротный приказал мне ждать его, а сам, видно, пошел искать «соседей».
Впереди было поле, засаженное буряками. Я спустился в кювет и заметил там одиночного бойца с РПД. Разговорился с пулеметчиком, вдруг слышим сзади шум моторов, потом, где–то совсем рядом за нашей спиной минуть десять слышались звуки интенсивной перестрелки. И тут по дороге, справа от меня идут три немецких танка, а за ними колонна крытых грузовиков. Мне стало жутко, смотрю налево, а пулеметчик уже смылся. Я перебежками побежал назад, к позициям роты, а там все бойцы расчетов стоят у минометов растерянные, никто не понимал, что делать, как выбраться из этой передряги. Появился ротный, приказов не отдает. Смотрим, что будет дальше, видим, как в нашу сторону по полю бежит без оглядки солдат из 8-й стрелковой роты, наткнулся на нас, весь красный, зубы у него стучат от страха или волнения. Мы дали ему попить воды, он вымолвил: «Немцы!!!» - «Мы их уже видели» - «Я к ним чуть в плен не попал. Я связист, пошел на порыв, добрался бо места разрыва, а второй конец провода найти не могу. Нашел его в кювете, стал провод сращивать, сзади по дороге несется какая-то техника, я даже на нее внимания не обратил. И вдруг сзади слышу: «Хэнде хох!», думал кто-то из ребят шутит, отвечаю: «Пошел ты нахер!», и тут получаю тычок автоматом в бок. Обернулся, мать честная, немцы!... Я прыгнул в кювет, они вдогонку дали по мне пару очередей, но промазали!...»... Мы стали ждать дальше... Неразбериха полная.
- logo
- ebay-копипастер
- Сообщения: 5836
- Зарегистрирован: 07-09-2004 05:00:00
- Откуда: НН
- Благодарил (а): 1414 раз
- Поблагодарили: 1309 раз
Re: Рассказ участника штурма.
Спиридонов Иван Петрович
http://www.iremember.ru/svyazisti/spiri ... ovich.html
Наша 319-я дивизия считалась наступательной, перед вступлением в Прибалтику мы брали город Двинск, поэтому соединению присвоили почетное наименование «Двинская», тогда же и наш 560-й артполк также стал именоваться «Двинским». Затем была Прибалтику, мы отсекали Лиепайскую группировку противника, и вышли к Балтийскому морю, вели бои в районе Шауляй, Таураге. А после взятия исторического г. Тильзит мы начали продвигаться к Кенигсбергу. И вот весной 1945 г. начался штурм города, войск было очень много, необычайно сильная артподготовка, мощные удары штурмовой авиации. Но, кстати, в связи с тем, что с наших огневых позиций город был закрыт, то мы не стреляли, а когда подошли вплотную к Кенигсбергу, тогда уже сопровождали стрелковые части в уличных боях, пушки катили, и связисты также стали артиллеристами.
- Очень мощные укрепления были на подходах к городу?
- Да, очень, на нашем участке находился форт, и мы его брали. Представьте: стоял холм высотой метров 10, а на нем сосны росли. Поначалу мы думали, что это просто возвышенность. Оказалось, что с одной стороны холм был обрезан, имел ворота стальные, трехгранно сделанные бойницы выделялись вправо и влево, благодаря чему местность простреливалась по всем сторонам. Бойницы были на самом верхнем этаже, на нижних солдаты отдыхали, на первом этаже имелась столовая, кухня, а еще ниже под землей были продовольственные склады, а также поперечный туннель через залив, видимо, там был выход, но точно не скажу. Когда мы взяли форт, он был полностью затоплен водой.
- Долго пришлось брать этот форт?
- Нет, очень быстро. Немцы открыли огонь, и тем себя обнаружили, мы в атаку не бросились, подождали, прибыли «Катюши». Потом «Андрюши» и «Ванюши» мы их так называли, это ракеты килограмм по 120 каждая, головка здоровая, стабилизатор порохом начинен. Ребята их прямо в ящиках приносили, один на другой ставили, прицелились, и ударили. Выстрел, маскировку форта пробили, полностью прошли через бетонные перекрытия. Взрывы, везде огонь. Потом смотрим: из немецких бойниц белые флажки повылазили, и мы прекратили стрельбу.
- Какие задачи ставили перед орудием в уличных боях?
- Подавление любых огневых точек, которые препятствуют продвижению пехоте, например, дома, какие-то сооружения, все они были разбиты, А немцы все равно сидели в развалинах с автоматами, и не давали никому ходу. Вот навел я на одну развалину дома орудие, снарядом бах, и тут же вся вражеская пехота выскакивает и бежит, ну а мы пушки катим дальше, вот такие задачи.
- Что вам больше всего запомнилось в битве за Кенигсберг и что больше всего поразило?
- Понимаете, это уже не город был, просто развалины там. Правда, поразило, что весь город был изрезан заполненными рвами с водой 4 метра в ширину. Кенигсберг горел круглые сутки, и так несколько дней, самолеты летели и прямо в дым бросали бомбы, постоянно город били. Страшно. Но вот я в свои 22 года не чувствовал ни тяжести, ни бед, ни лишений. Мы рвались к Победе.
http://www.iremember.ru/svyazisti/spiri ... ovich.html
Наша 319-я дивизия считалась наступательной, перед вступлением в Прибалтику мы брали город Двинск, поэтому соединению присвоили почетное наименование «Двинская», тогда же и наш 560-й артполк также стал именоваться «Двинским». Затем была Прибалтику, мы отсекали Лиепайскую группировку противника, и вышли к Балтийскому морю, вели бои в районе Шауляй, Таураге. А после взятия исторического г. Тильзит мы начали продвигаться к Кенигсбергу. И вот весной 1945 г. начался штурм города, войск было очень много, необычайно сильная артподготовка, мощные удары штурмовой авиации. Но, кстати, в связи с тем, что с наших огневых позиций город был закрыт, то мы не стреляли, а когда подошли вплотную к Кенигсбергу, тогда уже сопровождали стрелковые части в уличных боях, пушки катили, и связисты также стали артиллеристами.
- Очень мощные укрепления были на подходах к городу?
- Да, очень, на нашем участке находился форт, и мы его брали. Представьте: стоял холм высотой метров 10, а на нем сосны росли. Поначалу мы думали, что это просто возвышенность. Оказалось, что с одной стороны холм был обрезан, имел ворота стальные, трехгранно сделанные бойницы выделялись вправо и влево, благодаря чему местность простреливалась по всем сторонам. Бойницы были на самом верхнем этаже, на нижних солдаты отдыхали, на первом этаже имелась столовая, кухня, а еще ниже под землей были продовольственные склады, а также поперечный туннель через залив, видимо, там был выход, но точно не скажу. Когда мы взяли форт, он был полностью затоплен водой.
- Долго пришлось брать этот форт?
- Нет, очень быстро. Немцы открыли огонь, и тем себя обнаружили, мы в атаку не бросились, подождали, прибыли «Катюши». Потом «Андрюши» и «Ванюши» мы их так называли, это ракеты килограмм по 120 каждая, головка здоровая, стабилизатор порохом начинен. Ребята их прямо в ящиках приносили, один на другой ставили, прицелились, и ударили. Выстрел, маскировку форта пробили, полностью прошли через бетонные перекрытия. Взрывы, везде огонь. Потом смотрим: из немецких бойниц белые флажки повылазили, и мы прекратили стрельбу.
- Какие задачи ставили перед орудием в уличных боях?
- Подавление любых огневых точек, которые препятствуют продвижению пехоте, например, дома, какие-то сооружения, все они были разбиты, А немцы все равно сидели в развалинах с автоматами, и не давали никому ходу. Вот навел я на одну развалину дома орудие, снарядом бах, и тут же вся вражеская пехота выскакивает и бежит, ну а мы пушки катим дальше, вот такие задачи.
- Что вам больше всего запомнилось в битве за Кенигсберг и что больше всего поразило?
- Понимаете, это уже не город был, просто развалины там. Правда, поразило, что весь город был изрезан заполненными рвами с водой 4 метра в ширину. Кенигсберг горел круглые сутки, и так несколько дней, самолеты летели и прямо в дым бросали бомбы, постоянно город били. Страшно. Но вот я в свои 22 года не чувствовал ни тяжести, ни бед, ни лишений. Мы рвались к Победе.
- Frey Fox
- Вячеслав Мысов (15.08.1979 - 10.08.2021)
- Сообщения: 845
- Зарегистрирован: 21-11-2006 08:17:43
- Откуда: Камчатка
- Благодарил (а): 43 раза
- Поблагодарили: 207 раз
Re: Рассказ участника штурма.
На момент штурма 319 стрелковая дивизия был в составе 2 Гвардейской армии. Интересно, какой
форт они штурмовали...
форт они штурмовали...
月月火水木金金
- gsm_689
- Рисователь полосок
- Сообщения: 5641
- Зарегистрирован: 21-07-2008 22:05:11
- Откуда: Metgethen (поселок Александра Космодемьянского)
- Благодарил (а): 2661 раз
- Поблагодарили: 4413 раз
Re: Рассказ участника штурма.
Frey Fox писал(а):На момент штурма 319 стрелковая дивизия был в составе 2 Гвардейской армии. Интересно, какой форт они штурмовали...
Господаlogo писал(а):Согласен, ветеран что-то путает и явно гонит про штурм Кёнигсберга
319-я сд входила в состав 90-го ск 43-й армии и принимала участие в штурме города. Форта №6 точно! Кстати, за штурм форта №6 Героями Советского Союза стали немало бойцов, но т.к. сейчас объект военный, всем пох. Как-нибудь сделаю подборку в соответствующей теме.
http://wiki-kenig.ru - новый интернет-проект